Катя проснулась в 6:48. Не потому, что хотела, а потому что кто-то яростно шуршал фольгой на кухне. Она сперва подумала, что ей снится сон — ну не может же человек в здравом уме разворачивать селёдку под шубой в семь утра понедельника? Тем более, не она.
Но, увы, это была не шуба. Это была Елена Семёновна. Со своей ритуальной утренней процедурой: кофе в турке, бутерброды на тостере (не спросив, можно ли использовать его) и, главное — фольга. Она почему-то заворачивала в неё ВСЁ. Даже яйца, сваренные всмятку.
Катя вздохнула и потянулась за телефоном.
Павел уже ушёл. Или сбежал. Он теперь так делал: выскальзывал по-английски, чтоб не дай бог не попасть под утренний фронт между матерью и женой.
Катя поднялась, завязала халат и медленно двинулась на кухню, как хирург на операцию — шаг за шагом, зная, что будет больно.
— О, проснулись! — бодро встретила её свекровь, не оборачиваясь. — Я тут кофе вам сварила. Надеюсь, не в обиде будете, если я взяла вашу турку? Павел говорил, вы не пьёте крепкий. Но я сварила как надо. Не кислятину эту вашу!
— Я не проснулась, — сухо бросила Катя, опускаясь на табурет. — Я была разбужена.
— Боже, ну прости, конечно! — театрально всплеснула руками Елена Семёновна, — я просто думала, что дом — общее пространство. Мы ж теперь семья. Или я ошибаюсь?
Катя повернулась к ней и долго смотрела, как будто пытается определить, человек перед ней или мимикрирующий шкаф-купе с претензиями.
Елена Семёновна выдержала взгляд и, как опытный танкист, поехала дальше:
— Кстати, насчёт комнаты. Я подумала, что раз мне временно пожить у вас, может, эту комнату, где у вас гардероб, можно переоборудовать? Я всё сама сделаю. И шкаф этот из Икеи выкину, он всё равно качается — спать рядом с ним опасно.
Катя вспыхнула.
— Это не гардероб. Это МОЯ комната. С моими вещами. И вы здесь временно, насколько я понимаю. На пару дней.
— Ну-ну… — Елена Семёновна сделала глоток кофе. — “Пару дней” — это вы так себе придумали. А Павел говорил, что я могу остаться, сколько потребуется. У него вообще были серьёзные разговоры с юристом насчёт долей в квартире.
Тут Катя замерла. В воздухе повисло глухое “дзззз”, как перед коротким замыканием.
— Какие, к черту, доли? — холодно спросила она.
— Ну а что? — пожала плечами свекровь, будто речь шла о семечках. — Вы же в браке. Значит, имущество общее. Половина — Пашина. А он — мой сын. А вы — молодец, что не поленились квартиру купить до брака. Но, согласитесь, всё течёт, всё меняется…
Катя встала. Пошатываясь, как будто потеряла равновесие. Молчала. В глазах застыл коктейль из ярости, унижения и… страха.
Павел пришёл поздно. Как обычно, в тихом режиме, на мягких подошвах. Но в этот раз Катя не стала дожидаться зала. Она вышла ему навстречу в коридор. Руки на груди, взгляд — ледяной.
— Нам надо поговорить, — коротко бросила она.
— Так сразу? Даже не разулась… — попытался пошутить он.
— Ага. Чтобы тебе было, откуда уезжать. В тапках не гоним.
Он понял. Он всегда знал, когда наступает момент, после которого отступать поздно.
— Катя, ты снова всё раздуваешь. Это моя мать. Она просто стареет. Ей одиноко. Ну что тебе жалко?
— Мне жалко, что я — лохушка, — язвительно бросила она. — Что я была достаточно глупа, чтобы подумать, будто ты уважаешь мои границы. Что ты — не как все. А ты как все. Даже хуже. Ты хитрый. Ты медленно подминаешь. Плавно, по капле. Сначала зубная щётка. Потом кресло. Потом мать.
— Не драматизируй, — фыркнул он. — Она же не навсегда. Просто пока подыщем ей жильё…
— Ага, с моим шкафом и моей туркой. И твоими юристами? Знаешь, что такое “добрачная собственность”, Паш? Это когда ты, как минимум, НЕ ЖИВЁШЬ В НЕЙ СО СВОЕЙ МАТЕРЬЮ.
Он отвернулся. Как будто хотел уйти от упрека. Но Катя продолжала:
— Ты говорил с нотариусом?
Он молчал. И молчание было красноречивее, чем любое “да”.
— Ясно, — кивнула она. — Завтра ты и твоя мама уезжаете.
— Ты не имеешь права меня выгонять. Я прописан! — повысил голос Павел, и это было неожиданно. Он никогда не кричал. Но сейчас внутри него будто сломалась пружина.
— А я имею право аннулировать твою прописку через суд, потому что собственник — я. Не мы. Я. А ты прописан, как член семьи. Которого я вычеркиваю из этой семьи. С завтрашнего дня.
— Ты ничего не понимаешь, — зло сказал он, уже не скрывая раздражения. — Тебе просто нравится быть хозяйкой. Но семья — это не про “твоя квартира” и “твои границы”. Это про компромиссы. И про помощь близким. А ты эгоистка, Катя.
— А ты паразит, Павел. С хорошо поставленным голосом и мамой в придачу. Всё. Завтра я вызываю юриста. А ты — ищи новую прописку.
Павел вышел, хлопнув дверью.
Катя осталась стоять в коридоре. Ноги дрожали. В груди был пожар. Но это был не конец. Это было начало конца.
Из кухни донеслось:
— Вы хоть тапки не забудьте ему купить! А то по линолеуму ходит, как будто по асфальту!
Катя закрыла глаза.
А потом медленно, по-деловому, пошла в комнату, взяла папку с документами на квартиру и положила её в сумку.
Завтра она пойдёт в юридическую консультацию.
А вечером закажет суши.
Себе. Одной. Без кофе по-турецки и фольги.
Катя не спала третью ночь подряд.
Сначала — тревожная бессонница, в которой мысли ходят по кругу, как по комнате в трёхкомнатной хрущёвке. Потом — притуплённая апатия, когда ты вроде бы и не спишь, но и не живёшь. Полутень жизни. В глазах — раздражение, в горле — ком, в душе — целый пруд ядовитых жаб, которые разрослись за последние два года брака с Павлом.
И ведь когда-то было тепло. Когда-то он носил ей апельсины и предлагал делать ремонт “по её вкусу”. Сейчас же он обсуждает с нотариусом долю своей матери в её квартире. Прогресс, так сказать.
Катя сидела на краю дивана, в той самой “гардеробной”, где её единственная слабость — коллекция обуви — теперь в мешках. Елена Семёновна сказала, что “туфли на каблуке после сорока выглядят жалко”, и «ненужное надо отдавать». Сама она, впрочем, обула Катину пару из Massimo Dutti и по дому ходила в них, будто в тапках.
Катя смотрела в одну точку и тихо считала:
— Раз… два… три… и пошли вы оба к чёрту.
Утром она, как человек с планом, поехала в консультацию. Юрист — женщина лет шестидесяти, с каменным лицом и цепким голосом — выслушала её историю и медленно кивнула.
— Прописан? Хорошо. Но собственность — ваша. Значит, можно выписать. Через суд, конечно, но вы сильнее, чем вы думаете. А насчёт свекрови — она вообще в каком статусе в квартире?
— В статусе ходячего конфликта, — устало отозвалась Катя. — Живёт без моего согласия. Павел просто привёл её с вещами. В воскресенье. С фразой «вот, она поживёт чуть-чуть».
Юрист усмехнулась:
— Знаю я это “чуть-чуть”. У меня такой “чуть-чуть” три года на даче прожил. Потом иск судился, что сарай его. Выписывайте обоих. Чем быстрее — тем лучше. И начните с претензии в письменной форме. Я вам шаблон скину. Ну и адвоката я вам дам. Хорошего. Он с такими делами на ты. Только предупреждаю: Павел попытается давить через чувства. Он уже начал. Не так ли?
Катя кивнула. Она и сама это чувствовала. С каждым днём Павел становился всё мягче, внимательнее. Говорил нужные слова. Протирал ей очки (впервые за два года!). Согревал плед. Обнимал мимоходом за плечи.
Но всё это было липкое, как варенье на липучке. Притворное. Показное. Она больше не верила.
— А если он на развод не подаёт? — спросила она, будто прощупывая.
— Вы и сами можете. И подать иск о признании брака утратившим смысл. Аргументов у вас достаточно. Тут вопрос не в юридике, а в силе духа.
Катя вышла с приподнятыми плечами. Шаг был сделан. А в почте уже лежал шаблон заявления.
Дома, как ни странно, было тихо. Только из кухни доносился приглушённый голос:
— …ну да, конечно. Я её понимаю. Женщина одинокая. Без семьи, без поддержки. Ну, с характером, да. Но ведь с ней можно по-хорошему…
Катя замерла. Это Павел. Он с кем-то говорил.
Она прислушалась.
— …да не буду я уходить. Ты что. У нас тут совместная жизнь, просто она пока в кризисе. Я всё решу. Поживи пока тут. Я скажу, что у тебя давление. А потом привыкнет.
Катя влетела на кухню с выражением лица, при котором даже микроволновка перестала тикать.
— Привыкнет? — спокойно, даже тихо, сказала она. — Это ты про кого сейчас говорил?
Павел вздрогнул.
— Катя, послушай…
— Я послушала. И хватит. Ты не просто меня предал. Ты меня обесценил. Я — не случайная женщина с улицы. Я — человек, который тебя любил. Который впустил тебя в свою жизнь. В свою квартиру. А ты что? Ты сделал из неё проходной двор?
Он вспыхнул.
— Тебя же всё не устраивает! Я всё делаю ради семьи, а ты…
— Ради себя ты всё делаешь. И своей мамы. А я — это так, фоновая картинка. «Катина квартира», «Катин ремонт», «Катина еда»… Только вот Катя больше не ваш шведский стол. Бери свою мать — и на выход.
Елена Семёновна, как ни странно, уже стояла в дверях.
— Ну, знаете, Катерина… — с ядом произнесла она. — Вы с самого начала были эгоистичной. Я вижу это. Всё под себя, всё “моё”. А в семье должно быть наше. И вообще, у нас с Павлом с детства была сильная связь. Он у меня — один. А вы — вы просто женщина, которую он нашёл, когда ему было плохо. А теперь вам не повезло.
Катя посмотрела на неё — долго, без эмоций. Потом перевела взгляд на Павла.
— Один? — спросила она с прищуром. — Тебе тридцать девять лет. И ты «один»? С мамой, которая выбирает тебе носки и стирает мои трусы, думая, что это «бесстыжая мода»?
— Не перегибай! — рявкнул Павел, впервые повысив голос по-настоящему. — Мама старается! А ты только и можешь, что командовать. Всё «моё», «мне», «меня»! А семья — это не монолог!
Катя шагнула ближе. Медленно. Без крика.
— Семья — это когда уважают. Когда не тащат в дом человека, которого ты не выбирала. Не ставят перед фактом. Не планируют за твоей спиной делёжку твоего жилья. Семья — это не когда ты с мамой обсуждаешь, как удобнее меня сломать. Это сговор. И знаешь что?
Она резко открыла шкаф и достала папку.
— Вот. Уведомление. Вы оба официально должны освободить квартиру в течение десяти дней. А потом — суд. Хотите по закону? Получите.
Павел открыл рот, потом закрыл. Он будто впервые увидел её по-настоящему. Не мягкую, не заботливую, не удобную. А настоящую. Злую. Сильную. И равнодушную.
А равнодушие — страшнее ненависти.
— Ты с ума сошла, — прошипел он. — Мы же семья…
— Нет, Павел. Семья — это когда ты защищаешь. А не делишь.
И вышла. Впервые — легко.
На следующий день её разбудил звонок.
— Катя Анатольевна? Это Николай Сергеевич. Я представляю Павла Сергеевича. Мы бы хотели предложить вам компромисс…
Катя усмехнулась.
— Передайте Павлу, что я больше не ем компромиссы на завтрак. Я люблю яичницу. Одинарную. На одном масле. Без мамы в прикуску.
— Простите?
— Прощайте.
Она сбросила звонок. Открыла окно. Глубоко вдохнула.
В квартире пахло кофе и тишиной.
Скоро будет суд. А потом — тишина навсегда.
Суд длился ровно восемнадцать минут.
Катя считала — не от скуки, а потому что каждая секунда в зале казалась глотком воздуха после долгого удушья.
Павел пришёл в сером костюме, в котором он когда-то делал ей предложение. Интересно, специально ли. Елена Семёновна — в чёрной вуали. «На кого давим, Елена Семёновна? На судью или на жалость?», — только и подумала Катя.
Она молчала почти весь процесс. Юрист говорил за неё. Привёл документы: выписку из Росреестра, нотариальные бумаги о добрачной собственности, свидетельства о регистрации брака и его гниловатую подноготную.
— Ответчик проживает в квартире без согласия собственника, — спокойно резюмировал юрист. — И более того — привёл в неё третье лицо, которое не имеет ни прав, ни оснований находиться там.
Судья посмотрел на Павла. Потом — на Елену Семёновну.
— Согласны с тем, что заселили в квартиру без согласия истца?
— Но я же жена! — вдруг подскочил Павел. — Это… это наша квартира!
— Нет, — прервала его Катя. Впервые за заседание. — Она моя. И пока вы в суде пытались оттяпать долю, я уже подала на развод. Поэтому — до свидания.
Павел побледнел.
Он-то думал, что она ещё будет колебаться. Ещё потянет.
Но лавочка и правда закрылась.
Решение было коротким и ясным: выписать. Оставить за собственником.
Развод — по отдельному делу, но шансы были стопроцентные.
Катя вышла из зала, будто скинув с плеча бетонную плиту.
— Ну что ж, — Елена Семёновна вышла следом, скрипя кожаной сумкой. — Я знала, что вы эгоистка. И вам когда-нибудь это аукнется. Вы одна останетесь. С квартирой, да. Но одна.
Катя усмехнулась.
— Я одна, потому что сделала выбор. А вы живёте в голове своего сына. Только не как мать, а как диктатор. Вот и оставайтесь там. Надолго.
Павел стоял рядом. Пустой.
Он будто понял: это уже не «Катя злится». Это — Катя уходит. И не возвращается.
— Можно поговорить? — тихо спросил он, уже возле машины.
Катя обернулась.
— Говори.
— Я… Я просто хотел, чтобы мама пожила с нами, пока не устроится. Я не хотел так. Я думал, что смогу удержать всех… Что ты поймёшь.
— Поняла. Всё поняла. Ты хотел, чтобы я смирилась. Чтобы я снова “уступила”. Чтобы снова сказала: “Ну ладно, потерплю”. Только я больше никому не должна быть удобной.
— Я скучаю по тебе, Катя, — выдохнул он.
— А я — по себе. Которой была до тебя. Без постоянного напряжения, без ежевечернего «а что ещё вы выдумаете». Я скучаю по себе, Павел. И я вернулась.
Он хотел что-то сказать. Но не успел.
— И ещё. Не вздумай приходить. Не звони. Не проси. Я могу быть одна. И мне там лучше, чем быть рядом с теми, кто обесценивает. Всё. Удачи тебе. И — да. Лавочка закрыта.
Прошло два месяца.
Катя сидела на подоконнике в своей квартире.
Теперь это снова была её квартира.
Без запаха фольги, без чужой обуви в прихожей, без претензий на доли, любовь и шкаф.
На столе — бокал вина. Суши она не заказывала. Она приготовила себе рыбу. Именно так, как любит. В духовке, с лимоном. Без «а мне не нравится кислое», без «мама аллергик».
На стене — календарь. Завтра — суд о разводе. Последний штрих.
Зазвонил телефон.
«Павел» — высветилось.
Катя посмотрела. Улыбнулась.
И нажала «Удалить контакт».
Больше она никому не даст право быть хозяином в её доме.
В её жизни.
Катя потянулась, включила музыку и начала танцевать.
Сама с собой. На своей кухне. Своими ногами.
Жизнь началась заново. И в этот раз — по её правилам.
Финал.