— Ну и кто опять чайник не выключил?! — голос Алены, обычно такой мягкий, сегодня проколол воздух, как холодный нож по коже.
Она стояла у плиты в своей поношенной синей футболке — той самой, в которой по выходным ходит выбрасывать мусор. В голове царил полный хаос: запах пригоревших тостов, мыслей — не собрать, а терпения не хватало. Чайник с кнопкой, которую надо нажимать, снова бурлил, уже второй раз за утро. Ну, куда этот мир катится?
— Это не я, я кофе растворимый пью, — донесся из комнаты голос Виктора, не отрываясь от телевизора. Спокойный, как у того, кого ничем в жизни не удивишь — ни чайниками, ни горящими новостями, ни запахом утреннего гнева жены.
Алена развернулась, поставила руку на бедро.
— Конечно, не ты. Это, наверное, Баба Яга на метле прилетела, решила чайку попить. Или Нина Петровна, может, ночью встала — лечить свою луну в печени?
Ответа не последовало. Телевизор продолжал бурчать про обрушившийся рынок недвижимости и пенсионную реформу. Виктор лениво чесал живот, пряча его под серым трикотажем.
Вдруг из спальни появилась Нина Петровна — как знамя, в фиолетово-бежевом халате с порванным карманом, из которого невыносимо выглядывал платок. Шагала, как сандал на подмостках, и на ходу бросала:
— Что за крики с утра? У нормальных людей завтрак, а у вас — истерика.
— У нормальных людей есть манеры, — не выдержала Алена, сверкнув глазами. — И привычка выключать технику за собой.
— А у ненормальных — истерики на пустом месте, — хмыкнула свекровь, села за стол, не дождавшись приглашения. — Где завтрак?
— Прямо на Луне, рядом с печенью. Поищите, — буркнула Алена, открывая холодильник. Она не смотрела на свекровь. Просто не могла.
Молоко стояло в углу, в коробке, которую она купила для кофе. Батон почти съеден, остался жалкий огрызок. Творог, который она припрятала для запеканки, исчез. Совсем исчез. Как это объяснить? Магия? Или Инна с её ночными визитами к холодильнику?
— А Инна с Костей ещё спят? — попыталась выдавить Алена из себя спокойствие. Бесполезно.
— Да, они поздно пришли, у друзей были, — с наслаждением ответила Нина Петровна. — Молодёжи отдых нужен.
— Ага, а мне, значит, — трудотерапия. И ночная смена в «пятёрочке». И второй этаж с ведром в руках, потому что у нас тут, видимо, гостиница с полным обслуживанием.
— Хамить не надо, — свекровь резко села прямо. — Никто тебя сюда замуж не тащил.
— А вы ко мне в квартиру не просились? — Алена не удержалась.
Тишина. Такая, что можно было порезать её ножом. Потом:
— Это не твоя квартира, это квартира нашей семьи. Вы с Виктором в браке. Всё общее. Я — его мать. Всё логично.
Из комнаты раздался голос Виктора:
— Ну, правда, Алён, хватит. С утра на пустом месте сцена. Всё хорошо, ну.
— Правда? — Алена взглянула на холодильник, будто он ей мог что-то объяснить. — Всё хорошо, да? Ты серьёзно?
Тишина. Виктор, видимо, решил не отвечать. Или просто не услышал.
В кухне пахло чем-то старым и затхлым. Алена уже давно перестала замечать, сколько дней не стирались кухонные полотенца. Пачка стирального порошка закончилась три дня назад. Но, как всегда, никто не купил. Она не успела — работа, потом ужин, потом посуда.
Инна появилась в дверях, зевая. Зевающая, как будто вчера не с друзьями болтала, а на руднике работала. Хлопнула дверцей шкафа и села.
— Где кофе?
— Там, где был вчера. На полке. Или ты думаешь, я тебе на подносике принесу? — Алена не обернулась.
— Чего ты орёшь с утра? — Инна поморщилась. — Мы тебе что, дети малые? Мы ж не на твой счёт живём.
Алена повернулась медленно, как человек, стоящий на краю пропасти.
— А на чей, прости?
— Ну… Мы с Костей временно, пока на ноги не встанем. Ты ж обещала помочь.
— Полтора года назад! На два месяца! “Временно!” И на условиях, что вы работу найдёте! А не по утрам встаёте в полдень, грызёте чужой творог и считаете, что все вам что-то должны!
Инна залила кипятком кофейный порошок, даже не взглянув на Алену.
— Слушай, если тебе так сложно, скажи прямо. А то всё сквозь зубы. Мы, между прочим, тоже страдаем. Тут такая атмосфера… ну, знаешь, не очень.
Алена вдруг рассмеялась. Громко, с каким-то отчаянием. От этого смеха стало не по себе даже Инне.
— Атмосфера?! — переспросила Алена. — Вам, значит, атмосфера не нравится? Да я тут как в коммуналке живу! Только в коммуналке хотя бы можно было жаловаться. А тут — все свои!
Виктор наконец вошел в кухню. В трусах, с животом вперед, как медаль за семейную выносливость. Он взглянул на всех, как мировой арбитр.
— Так, девочки. Ну что вы начинаете? Утро же.
Алена не сдержалась.
— Вот именно, утро! А я опять одна — и в магазин, и готовить, и убирать. Инна с Костей — как пиявки. Твоя мама — диктатор в халате. А ты — третий приз в лотерее под названием “Сама виновата”.
Виктор напрягся, но старался сохранять спокойствие.
— Ну подожди, не перегибай. Всё наладится. Надо просто потерпеть.
— Терпеть? — Алена подошла к нему вплотную. Глаза сухие, но голос дрожал. — Знаешь, что хуже всего, Витя? Что я тебя больше не уважаю. Даже не ненавижу. Просто нет ничего — ни уважения, ни веры. Ты стал… мебелью. Удобной. И всё.
В комнате повисла тишина. Даже Нина Петровна замолчала, откусывая последний кусок батона.
Алена вышла на балкон, холодный утренний воздух ударил в лицо. Внизу две бабушки что-то ворчали на скамейке. Где-то в голове крутилась одна мысль: «Я пропала. Меня больше нет. Есть только функция — готовить, покупать, слушать.»
Она села на табуретку, закурила. Давненько не курила. С тех пор, как свекровь переехала — «Фу, курение — это вульгарно». Сегодня было плевать. Табурет покачнулся, как будто и он не выдерживал этого дома.
Алена сделала первую затяжку. Медленно. Противно, но честно. И вдруг, на самом дне этой жестокой правды, поняла: что-то нужно менять. Очень скоро. Иначе — сломаюсь. Или сгорю. Как этот чайник, который Виктор забывает выключить.
В квартире было жарко, душно, и пахло чем-то подгоревшим. Алена стояла в прихожей с пакетами из «Магнита», пальцы врезались в пластиковые ручки, как будто они могли сдержать всю ту бурю, что кипела внутри неё. Хлеб, молоко, куриные бедра — всё своё, купленное на свои деньги, после восьмичасового рабочего дня и получаса в очереди за женщиной, расплачивавшейся монетками.
Ключ она не доставала. Бессмысленно. Дверь всегда распахнута. Дом — как вокзал: заходи кто хочешь, уходи кто не лень.
Она пнула её носком. Дверь отворилась.
Из зала — смех. Снова кто-то из «друзей Инны» — они по прописке, видимо. На столе — семечки, пиво, чипсы. Инна, в спортивках, сидела с поджатой ногой, как подросток.
— Ну привет, хозяйка, — фыркнула Инна, глядя на пакеты. — Чего так долго?
Алена прошла мимо, не ответив. В кухне — гора посуды. Утренний бардак, который теперь слился с ужином. Кто-то ел жареную картошку и забыл, что сковородки не умеют мыться сами.
Пакеты шлёпнулись на стол. Сметана чуть не вытекла. Хлеб — приплюснут.
Алена стояла, глядя на это безмолвное напоминание о собственной никчемной жизни. И понимала: сегодня — всё.
— Виктор! — крикнула она, не сдерживая голос. — Иди сюда! Сейчас!
Молчание.
— ВИКТОР!!
— Да чё ты орёшь-то, — донесся его недовольный голос. — Я же телек смотрю. Опять истерика?
Он зашёл спустя полминуты. В носках, с мокрым пятном от пролитого чая на футболке, с пультом в руке.
— Ну?
— Нам надо поговорить.
— Щас, только в туалет схожу, — и он уже направился к двери.
— Стоять, Витя, — её голос был тихим. Очень. Опасно тихим. — Сейчас. Не потом. Не «потомкакнибудь». Сейчас.
Он остановился. Смотрел на неё, как на человека, которого вызвали к доске без подготовки. Неловко, с ожиданием: будет ли контрольная или обойдётся обсуждением погоды?
— Я больше не могу, — выдохнула Алена. — Не могу. Твоя мама командует в доме. Твоя сестра живёт здесь как на курорте. Костя вообще тут сутки напролёт, а я иногда ночью просыпаюсь и слышу, как он храпит в ванной. Мне не смешно, Витя. Это уже не дно. Это поддоны.
Виктор молчал. Его глаза метались по комнате, будто он искал кнопку «отмотать время».
— Ты же знала, на что шла, — сказал он наконец.
— Я шла на брак, а не на размен. Я не покупала вас всех в придачу. Это моя квартира, Витя. Моя. После смерти мамы. Мы оба это знаем. Но я пускала их, потому что думала: ну, временно. По-человечески. А теперь я как тётка в общаге — только ещё и кормлю всех.
— Ну, бывает. Жизнь такая. — Виктор пожал плечами.
Алена смотрела на него и вдруг поняла: вот она. Настоящая пустота. Рядом. Перед глазами. В домашней футболке.
Нина Петровна появилась в дверях. Как по сигналу.
— Что за базар? Я спать хотела. А вы тут орёте, как базарные.
— Вы вообще слышите себя? — Алена повернулась к ней. — Вам не кажется, что вы давно уже не гость, а оккупант?
— Девочка моя, — процедила свекровь. — Я мать твоего мужа. А значит — имею право. Не ты меня принимала, а Виктор. Он — мужчина. Голова семьи.
— Тогда пусть “голова” начнёт зарабатывать и кормить вас всех, а я пойду… не знаю, жить в кладовку. Или в почтовый ящик. Только вы с него пыль сдуваете уже три года, а он — пустышка. Тик-так, и всё.
— Ты смеешь оскорблять моего сына? — свекровь шипела. Глаза — холодные, как зимняя стеклянная банка.
— Я смею называть вещи своими именами. Ваш сын — слабак. Вы — паразит. Инна — нахлебница, а Костя — присоска, у которой рот работает только на «жрать».
— Слышь, — голос Кости, как будто из подвала. Он стоял в дверях, громила с пивным животом и тупыми глазами. — Полегче. А то ща я тебе скажу, кто тут паразит.
— Скажи, Костя. Мне интересно. Я вот тут за свет, за воду, за интернет. У вас даже зубная паста — моя. Я просыпаюсь в шесть, чтобы идти на работу. А ты? У тебя вообще трудовая книжка есть?
— Ты оборзела! — крикнула Инна, вскакивая. — Кто тебе дал право? Мы временно. Мы ищем варианты. А ты сразу вонять начинаешь.
— Я шесть месяцев молчала. А вы с каждым днём только нахальнее. Убери за собой посуду — визг. Сходи в магазин — обида. Холодильник как поле боя — мои продукты в чьих-то зубах. Кто последний ел мою рыбу?
Молчание.
— Рыбу, которую я купила за 390 рублей. Потому что устала есть макароны.
— Это… Костя. — Инна пожала плечами. — Он не знал. Там не было имени.
— Надо, значит, подписывать? Хорошо. Следующую пачку я подпишу: «Тронешь — сломаю палец».
И вот, то, что годами тихо пряталось в уголках, наконец вылезло.
Костя подошёл к ней вплотную. Тот самый взгляд — с тупой, почти животной наглостью, которая делает тебя невидимым для всего, кроме своей цели. Он поднял руку.
Но она была быстрее.
Щёлк! Громкий, сухой звук. Пощечина. Костя отшатнулся, как от удара, а она стояла, не двигаясь, с горящими глазами.
— Только попробуй, Костя. Только попробуй.
Её голос был стальной. Щека у него мгновенно покраснела. В комнате — тишина. Звенящая, как натянутая струна. Инна вскрикнула. Виктор застыл, как будто не знал, что с этим всем делать.
— Ты с ума сошла, — прошептал он, как отголосок того, что было когда-то его уверенностью.
— Нет, Витя. Я проснулась.
Она прошла в комнату. Сняла с полки свой старый чемодан и начала в него метать вещи. Всё делала методично. Без слёз. Платья, косметичка, документы. На балконе — старый ноутбук. Он тоже с ней.
— Ты что делаешь?! — Виктор влетел за ней.
— Снимаю комнату. Временно. Мне нужно немного тишины. А потом — подам на развод.
— Алена… да ты чего…
— А я теперь умею задавать вопросы. А не только мыть за тобой посуду.
Из-за двери послышались шёпоты. Кто-то пытался её остановить. Инна что-то вопила. Нина Петровна звонила кому-то, жалуясь на «взбесившуюся бабу».
Но Алена уже стояла на лестнице. И — впервые за долгое время — была одна. Без всех. Без этой липкой, душащей жизни, которая забирает всё, что ты хочешь, и оставляет тебя в пустоте.
Комната, куда она зашла, была серой. Или бежевая. Или сине-серая. Всё равно. Она улеглась на диван, накрывшись пледом. Чужая квартира. Обои из 2007 года. Запах чего-то сладковатого, как ванильный освежитель, которым пытались скрыть запах старости и холостяцкой жизни.
— Платите вперёд, коммуналка пополам, — сказала хозяйка квартиры, тётка лет шестидесяти. — И, пожалуйста, не устраивайте тут истерик. До вас тут был какой-то алкоголик, так он мне балкон сжёг.
Алена кивнула. Молча. У неё и истерик-то не было. Был один удар — и больше не надо было слов. Костя потом два дня прикладывал лёд к щеке. Молодец.
Она уехала быстро. Чемодан, ноутбук, пара джинсов и заначка — те самые деньги, которые она когда-то откладывала на “чёрный день”, но теперь это был “новый день”. Всё своё ношу с собой. Почти как улитка. Только вот дом, похоже, забрали и не собираются возвращать.
Прошла неделя. Виктор звонил. Сначала часто. Потом реже. А затем — вообще Инна. С голосовыми. «Алена, ну ты же всегда была разумной, зачем устроила этот цирк? Давай, как взрослые… Мама плачет, Витя не ест, не пьёт… Ты как чужая».
На пятый день она прослушала это сообщение. Улыбнулась.
— Как взрослые? Хорошо. Тогда пусть взрослые люди платят аренду. И покупают еду. А не скидывают всё на одну бабу, потому что она “тихая и терпеливая”.
В субботу она пошла в МФЦ. Подала заявление на развод. Виктор не пришёл. Узнала через знакомых, что он «ещё надеется, что она образумится». Ну да, образуется у него дырка в бюджете.
Развод. Слово, которое звучит, как взрыв в голове. Но по сути — всего лишь бумажка с подписью. И внутреннее ощущение: “Я больше не должна никому ужин”. Побочный эффект — пустота. Но не страшная. Пустота, как утром в выходной: тишина, свет льется через жалюзи, и в голове — покой.
— Мам, ну ты чего? — Лена, её дочь от первого брака, пришла с рюкзаком, суши и шоколадкой. — Я думала, ты уже давно всех поставишь на место. А ты терпела. Зачем?
Алена молчала долго.
— Потому что было страшно. Не за них. За себя. Что одна останусь. Что, может, я сама — проблема. Что у меня такой характер: терпеть, а потом взорваться.
— Мам, ты — человек. Ты не бесплатный хостел.
Они ели суши, сидя на подоконнике. Лена рассказала о своём парне. Хороший, не лежит на шее. Мама одобрила.
— А ты как? — спросила она, уже собираясь уходить. — Ты что дальше будешь?
— Не знаю. Может, стены перекрашу. Может, в отпуск поеду. А может… просто поживу. Без перекосов. Без людей, которые считают, что я — функция.
Через две недели она вернулась домой. Нет, не для того, чтобы прощать. А чтобы жить.
Виктор уже знал дату развода. Дом был пустым. Как будто кто-то снял плёнку с глаз. Пыльная мебель, жирная кухня, два мешка чьих-то вещей — всё. Без слов. Он съехал. Алена вошла, как в музей собственной боли. Всё знакомо, но не хочется прикасаться.
Она вымыла ванную, перемыла посуду, выкинула старые тапки, перестелила постель. Достала свою любимую кружку — ту самую, которую прятала, потому что «Инна об неё постоянно отбивает ногти».
Села на кухне, открыла окно.
Тихо.
Позже вечером снова пришла Лена.
— Мам, я принесла тебе фикус. Он, типа, фильтрует воздух и отгоняет идиотов.
Алена рассмеялась. Настояще, от души.
— Мне бы такой, чтобы он ещё отгонял мысли о «а вдруг всё зря».
— А это тебе к психотерапевту, — подмигнула дочь. — Или ко мне. Я — дешевле.
Ночью Алена не спала. Ходила по квартире босиком. Смотрела на стены, как будто видела их впервые. Всё было тихо. И это было… хорошо.
Через неделю ей позвонила Нина Петровна. Голос был слабым, с натяжкой:
— Аленушка, может, поговорим как родные люди…
— Мы не родные. Мы — бывшие. Здоровья вам. И не звоните больше, пожалуйста. Уважайте хотя бы теперь. Границы, понимаете?
Конец?
Нет.
Это была просто новая жизнь. С фикусом. С чайником, который кипит только для неё. С окнами, которые открываются не для того, чтобы проветрить скандал, а чтобы вдохнуть.
И в этом — тепло. Не от батареи. От себя самой.
Конец.
