Марк и Марина сидели на кухне в старой трешки матери мужчины, Анны Степановны.
Воздух пах лекарствами, вареной кашей и тлением. Из спальни доносилось тяжелое, прерывистое дыхание.
— Она опять не доела протертую говядину, — устало сказала Марина, отодвигая тарелку с недоеденным пюре. — Говорит, безвкусно. А что я могу сделать? Соль нельзя, перец нельзя…
— Ты просто мало стараешься, — Марк не поднял глаз от телефона, где листал новостную ленту. — Нужно найти подход. Ты же женщина, у тебя это в крови — заботиться, угождать.
Марина удивленно посмотрела на него. Три недели назад был бы, наверное, скандал.
Сейчас же в ее серых глазах была только усталая пустота. Она работала дизайнером, и ее глаза, обычно полные идей и смелых решений, теперь казались выцветшими.
— В крови, — без интонации повторила она. — Марк, я за три недели не прочла ни одной профессиональной статьи, не открыла ни одного документа. Я только успеваю переворачивать твою мать, чтобы не было пролежней, кормить ее, мыть, водить в туалет. Я готовлю ей отдельно, нам отдельно, убираюсь в этой квартире, в которой все напоминает 1985 год. У меня нет ни минуты на себя.
— Ты преувеличиваешь, — отрезал Марк. — Ты же не на заводе работаешь, щелкаешь мышкой дома. Вполне можешь все успевать. Мама же не маленький ребенок, она спит по ночам.
“Щелкаешь мышкой” – эта фраза вонзилась, как заноза. Ее “щелканье мышкой” приносило такой доход, что она купила себе просторную трехкомнатную квартиру в хорошем районе, пока Марк все еще выплачивал ипотеку за свою однокомнатную каморку, в которую они так и не переехали, оставшись жить в ее доме.
Ее машина была новее и дороже. Ее “щелканье мышкой” обеспечивало им тот уровень жизни, к которому Марк давно привык, как к чему-то само собой разумеющемуся.
— Она просыпается каждые два часа, Марк, чтобы попить, чтобы в туалет, потому что рука затекла, потому что скрипит кровать! Я не сплю уже третью неделю! А ты… ты только приходишь с работы, ужинаешь и требуешь, чтобы я проявила к тебе внимание. Как будто я батарейка “Энерджайзер” с вечным зарядом.
Марк наконец отложил телефон. Его лицо, обычно спокойное, исказилось раздражением.
— И что ты предлагаешь? Бросить ее тут одну? Ты хочешь, чтобы я нанял сиделку? Моя зарплата этого не потянет. А твоя… — он сделал многозначительную паузу, — твоя потянет. Если тебе так невмоготу, плати из своих денег. Это твое решение.
Его слова стали последней каплей. Он не просто снимал с себя ответственность, а перекладывал ее на нее, еще и с условием, что платить будет она.
— Почему это должно быть мое решение? — голос Марины дрогнул, но она не заплакала. — Это твоя мать, Марк. Твоя родная кровь. Почему я должна платить за то, чтобы вернуть себе право на сон, на работу, на жизнь?
— Потому что ты моя жена! — он ударил кулаком по столу, и ложка звякнула о тарелку. — Потому что это твоя святая обязанность, как женщины! Естественный порядок вещей. Ты должна быть опорой, а не ныть о каких-то документах!
Марина медленно поднялась. Она смотрела на этого человека — на его привычное, любимое когда-то лицо, на его руки, которые не подняли за эти три недели ни одной тяжести, связанной с его матерью.
Он приходил, целовал маму в лоб, говорил “держись”, и все. Вся черная, монотонная, изматывающая работа легла на нее.
— Я ухожу, — тихо сказала она. — Сегодня. Я заберу Сережу.
— На пару дней, чтобы отдохнуть? Пожалуйста. Маме без тебя будет тяжело, но мы как-нибудь продержимся, — громко фыркнул Марк.
Он не верил, что она может уйти. Марина ничего не ответила. Она вышла из кухни, прошла в комнату, где ночевал девятилетний сын.
Он спал, прижав к груди старого плюшевого медвежонка. Марина разбудила его, тихо сказала: “Собирай самые нужные вещи, мы едем домой”.
Женщина не стала брать много. Только ноутбук, документы, несколько смен одежды для себя и сына.
Когда они выходили из квартиры, из спальни послышался хриплый голос Анны Степановны:
— Маришка? Ты где? Водички бы мне…
Марина на секунду замерла. Старая женщина была не виновата. Она была жертвой обстоятельств и собственного сына.
Но в этот момент Марина поняла, что если она обернется, если принесет ей воды, она уже никогда не сможет уйти.
— Простите, Анна Степановна, — прошептала она так тихо, что услышать могла только сама, и закрыла за собой дверь.
Дорога до ее квартиры заняла сорок минут. Сережа молча смотрел в окно, потом спросил:
— Мам, мы больше не будем жить с бабушкой?
— Нет, сынок. Не будем.
— А папа?
— Папа останется с бабушкой.
— А у бабушки плохо пахнет, и она все время ругается, — помолчав, произнес мальчик.
Марина ничего не ответила сыну. Она взяла его за руку и повела домой. Воздух тут был чистым и прохладным.
Не было ни тяжелого дыхания, ни стонов, ни требований. Марина уложила Сережу спать в его комнате, а потом прошла в гостиную, села на диван и выключила свет.
Просидев так полчаса, она поняла, что за тишину и покой она готова был заплатить любую цену. Даже цену развода.
Она достала телефон. На экране высветилось несколько пропущенных вызовов от Марка.
Потом пришло сообщение: “Марина, возвращайся. Некрасиво бросать больного человека”.
Женщина не стала отвечать. Вместо этого она открыла браузер и вбила в поисковую строку: “Права при разводе, раздел имущества, определение порядка общения с ребенком”.
Через час Марк снова позвонил сам. Она посмотрела на экран, на его улыбающееся на аватарке лицо (это фото она сделала два года назад в отпуске), и впервые не почувствовала ни капли тепла, а только ледяное отчуждение.
Марина отклонила вызов. Через минуту пришло новое сообщение: “Ты что, серьезно? Ты эгоистка, Марина!”
Она положила телефон экраном вниз. Слово “эгоистка” когда-то могло ее ранить. Сейчас Марине было все равно.
Она знала, что завтра будет тяжелее, чем сегодня. Скорее всего приедет Марк, будут скандалы, упреки, возможно, угрозы.
Придется, наверное, даже вызывать юриста и официально начинать процесс развода.
Однако Марина поняла, что не боится этого. Хуже уже быть просто не могло. Муж, действительно, приехал на следующий день с разборками.
Марина холодным тоном поставила его на место и заявила, что подает на развод.
— Ты бессовестная, — обвинил ее муж. — Как у меня стало все плохо, так сразу же слиняла? Предательница!
— Не дави на жалость, — спокойным тоном проговорила женщина. — Я уже все решила.
Марк махнул рукой и, развернувшись, ушел. Спустя полгода тяжб супругов все-таки развели.
