Дети сидели за столом: старшая Аня ковыряла вилкой макароны в тарелке, средний Витя что-то рассказывал про школу, младшая Маша возила ложкой по столу, оставляя липкие полосы от компота. Обычный шумный вечер, от которого Ольга устала еще до того, как он начался.
— Нам надо поговорить, — сказал Игорь.
Она даже не сразу отреагировала. Такие слова у них означали что угодно: счета, поломку машины, проблемы на работе.
— Подожди, — ответила она, — сейчас Машу докормлю.
— Нет, сейчас, — сказал он жестче, чем обычно.
Ольга подняла глаза. Он стоял, опершись на кухонный стол, и смотрел не на нее, куда-то мимо, в стену.
— Дети, идите в комнату, — сказал он.
Аня насторожилась:
— А что случилось?
— Ничего, — резко ответил он. — Идите.
Когда дверь в детскую закрылась, в квартире стало слишком тихо. Ольга вытерла руки полотенцем, села напротив.
— Что? — спросила она.
Игорь вздохнул, как будто ему предстояло сказать что-то неприятное, но необходимое.
— Я ухожу, — сказал он.
Она сначала даже не поняла смысл слов. Ухожу… это куда? В магазин? На работу? Из комнаты?
— В смысле? — переспросила она.
— В прямом, — ответил он. — Я больше так не могу жить.
Он говорил спокойно. Это и пугало больше всего.
— С чего ты так решил? — спросила Ольга. — Денег не хватает? Я же говорила, потерпи, Витя в школу пойдет…
— Не начинай, — перебил он. — Дело не в деньгах.
— А в чем тогда?
Он наконец посмотрел на нее. Взгляд был усталый, но твердый.
— Ты сама виновата, — сказал он.
Ольга почувствовала, как внутри что-то сжалось.
— Я?
— Да, ты, — продолжил он. — Ты перестала быть женщиной. У тебя только дети, кастрюли, вечное недовольство. Дом, как проходной двор, крик, бардак. Мне здесь тяжело.
— У нас трое детей, — сказала она. — Конечно, не будет тишины, как в санатории.
— Вот именно, — кивнул он. — Ты выбрала это, а я нет.
Слова повисли в воздухе. Ольга смотрела на него и пыталась понять, когда именно он стал говорить «я» вместо «мы».
— Ты хочешь сказать, что я сама довела тебя до ухода? — тихо спросила она.
— Я хочу сказать, что ты могла бы стараться, — ответил он. — Следить за собой, не срываться, быть легче. А ты вечно уставшая, злая.
— Я устаю, потому что я одна с ними целыми днями, — сказала она. — Ты приходишь и сразу за телефон хватаешься.
— Не перекладывай с больной головы на здоровую, — отрезал он. — Я тоже работаю.
Из детской донесся шепот. Дети явно не спали.
— И куда ты уйдешь? — спросила Ольга.
— Пока поживу у друга, — сказал Игорь. — Дальше видно будет.
— А дети? — голос ее дрогнул.
— Я буду помогать, — ответил он быстро. — Но жить так больше не хочу.
Он взял куртку. Уже собрался, значит, думал об этом заранее.
— Игорь, — сказала Ольга, — ты сейчас рушишь семью.
Он остановился в дверях.
— Семья рушится, когда в ней перестают слышать друг друга, — сказал он. — Ты меня не слышала.
Дверь закрылась. Ольга сидела за столом и смотрела на пустую тарелку. Из детской осторожно вышла Аня.
— Мам, — спросила она, — папа ушел насовсем?
Ольга не знала, что ответить. Она впервые почувствовала не только боль, но и странное, липкое чувство вины, будто действительно что-то сделала не так.
Она обняла дочь и сказала:
— Иди спать. Завтра в школу.
А сама еще долго сидела на кухне, прислушиваясь к тишине, в которой теперь нужно было жить.
Первые дни после его ухода слились для Ольги в одно длинное утро без конца. Она просыпалась еще до будильника от тишины. Раньше Игорь ворочался, вставал, гремел кружкой, ругался на новости. Теперь квартира молчала, и это молчание было тяжелее любого скандала.
Она вставала осторожно, чтобы не разбудить детей раньше времени. Шла на кухню, включала чайник, смотрела в окно. Двор был обычный: машины, редкие прохожие, женщина с собакой. Мир не изменился, только ее жизнь вдруг съехала с привычных рельсов.
Дети реагировали по-разному.
Аня стала молчаливой. Садилась за стол, быстро ела и уходила в комнату, закрывая дверь. Витя начал капризничать, спорить по каждому поводу, будто проверял, где теперь границы. Маша часто плакала без причины и просилась на руки.
Ольга ловила себя на том, что стала говорить громче, резче, чем раньше. Потом тут же извинялась, гладила по голове, обещала, что все будет хорошо, хотя сама не понимала, как это «хорошо» теперь должно выглядеть.
Через три дня она пошла в магазин и впервые осознала, что денег меньше, чем обычно. Карта, на которую Игорь переводил часть зарплаты, была пуста. Она проверила баланс еще раз, будто цифры могли измениться от настойчивости, но нет.
Она набрала его номер.
— Что случилось с деньгами? — спросила она без приветствий.
— Я же сказал, что буду помогать, — ответил он спокойно. — Но не так, как раньше. Мне тоже надо на что-то жить.
— У нас трое детей, — сказала Ольга. — У Вити продленка, у Маши сад, кружки…
— Оль, не начинай, — вздохнул он. — Я переведу позже. Сейчас не могу.
Он сбросил звонок.
Вечером она пересчитывала купюры на кухне, пока дети делали уроки. Получалось впритык: еда, коммуналка, транспорт. Никаких «лишних» расходов больше не существовало.
На следующий день позвонила мать.
— Ну что, — сказала она без вступлений, — ушел?
— Ушел, — ответила Ольга.
— Значит, не удержала, — вздохнула мать. — Мужикам внимание нужно. А ты вся в детях.
Ольга молчала.
— Ты бы подумала, — продолжила мать, — может, еще не поздно. Извинилась бы. Мужики гордые.
— За что извиняться? — тихо спросила Ольга.
— За все, — ответила мать. — В семье всегда женщина виновата, если муж ушел.
Ольга положила трубку и долго сидела, глядя в стену. Эти слова будто подтверждали то, что Игорь уже сказал. Виновата сама. Не сохранила семью.
В школе классная руководительница Ани аккуратно поинтересовалась:
— У вас все в порядке? Аня стала рассеянной.
— У нас… изменения, — сказала Ольга. — Папа временно не живет с нами.
— Сейчас сложное время, — сочувственно говорила учительница. — Дети все чувствуют.
В саду воспитательница Маши добавила:
— Она часто плачет. Может, дома напряженная обстановка?
Ольга благодарила, извинялась, за что именно, она уже сама не знала.
Вечером она пыталась поговорить с Аней.
— Ты злишься на папу? — спросила она.
— Я злюсь на тебя, — ответила дочь, не поднимая глаз. — Он сказал, что ушел из-за тебя.
Слова ударили больнее, чем пощечина.
— Он не должен был так говорить, — сказала Ольга.
— Значит, это правда, — пожала плечами Аня. — Если бы ты была нормальной, он бы остался.
Ольга ничего не ответила. Она вышла на кухню, закрыла за собой дверь и впервые за эти дни заплакала тихо, без всхлипов, чтобы никто не услышал.
Через неделю Игорь заехал за какими-то вещами. Прошелся по квартире, словно гость.
— Тут все так же, — сказал он. — Ничего не меняется.
— Ты зачем пришел? — спросила Ольга.
— Забрать документы, — ответил он. — И поговорить.
— О чем?
— О детях. И о том, как мы дальше будем жить.
Он сел за стол, как раньше, и Ольга поймала себя на странной мысли: еще недавно этот человек был центром ее жизни.
— Ты должна понимать, — сказал он, — что одной тебе будет тяжело. Может, ты пересмотришь свое поведение?
— Какое именно? — спросила она.
— Перестанешь давить, — сказал он. — Станешь мягче. Тогда, может, что-то и получится.
— Ты предлагаешь мне измениться, чтобы ты вернулся? — уточнила Ольга.
— Я предлагаю тебе задуматься, — ответил он.
В этот момент в кухню зашел Витя.
— Пап, ты теперь к нам не вернешься? — спросил он прямо.
Игорь замялся.
— Сейчас нет, — сказал он. — Мне нужно пожить для себя.
— А мы что, не ты? — спросил Витя.
Игорь встал.
— Мне пора, — сказал он. — Деньги переведу позже.
Когда дверь за ним закрылась, Ольга поняла, что ждать от него прежней жизни бессмысленно. Он ушел не в порыве, не из-за ссоры. Он ушел осознанно, оставив ей объяснение, в котором виновата была она.
Ночью она лежала без сна и смотрела в потолок. Впереди были счета, школа, болезни, вопросы детей и постоянное ощущение, что она что-то не так сделала.
К концу второго месяца Ольга перестала считать дни с его ухода. Жизнь перестала делиться на «до» и «после», она стала просто тяжелой. Утром подъем, завтрак, сборы, школа, сад, работа, магазины, уроки, ужин, стирка. И снова утро.
Она вышла на работу раньше, чем планировала. Начальник не стал возражать, но и особых поблажек не делал. Объем задач остался прежним, только теперь Ольга не могла задерживаться допоздна, нужно было успеть забрать Машу из сада, проверить уроки у Вити, проконтролировать Аню. Коллеги сначала сочувствовали, потом привыкли. Чужая беда быстро становится фоном.
Денег все равно не хватало. Игорь переводил нерегулярно, суммами, которые он считал достаточными. Ольга несколько раз пыталась говорить с ним спокойно, по делу, без упреков, но каждый разговор заканчивался одинаково.
— Я же не отказываюсь, — говорил он. — Просто не могу все сразу. Ты должна войти в мое положение.
— А ты входишь в наше? — спрашивала она.
— Не начинай, — отвечал он. — Ты всегда любила давить.
После этих слов она чувствовала себя виноватой, хотя не могла понять, в чем именно.
Аня все больше отдалялась. Возвращалась из школы, бросала рюкзак в комнате, надевала наушники. На вопросы отвечала коротко, иногда грубо. Ольга замечала, что дочь начала краситься, выбирать одежду вызывающе, будто демонстрировала миру свое раздражение.
Витя стал хуже учиться. Учительница звонила, говорила, что он стал рассеянным, забывает тетради, спорит на уроках. Ольга ругалась, потом жалела, потом снова срывалась.
Маша чаще болела. Температура поднималась без причины, ночами она просыпалась и звала папу. Ольга сидела рядом, держала за руку, рассказывала сказки, обещала, что завтра будет лучше.
Однажды вечером, когда дети уже спали, Ольга достала старую папку с документами. Свидетельство о браке, свидетельства о рождении, договор на квартиру. Она смотрела на бумажки и думала, как легко все это оказалось бесполезным. Семья существовала на бумаге, но не в реальности.
Через несколько дней ей позвонила свекровь.
— Олечка, — сказала она мягким, почти ласковым голосом, — я слышала, вы с Игорем разъехались.
— Да, — ответила Ольга.
— Это, конечно, печально, — продолжила свекровь. — Но ты пойми, мужчины не любят, когда на них давят. Ты всегда была слишком самостоятельной.
— Я просто тянула дом и детей, — сказала Ольга.
— Вот именно, — вздохнула свекровь. — Мужчине нужно чувствовать себя главным.
Разговор закончился советом «не рубить с плеча» и «подумать о детях». Ольга положила трубку и долго сидела, глядя в окно. Слишком много людей считали, что она должна что-то понять, принять, исправить.
В выходной Игорь написал сообщение: «Заберу детей погулять». Ольга не противилась. Дети обрадовались, особенно Маша.
Он пришел вовремя, аккуратно одетый, спокойный. Будто ничего не произошло.
— Ты похудела, — заметил он.
— Устала, — ответила Ольга.
Он увел детей, а она осталась одна в квартире. Сначала растерялась, потом начала убираться, переставлять вещи, будто хотела вытеснить его присутствие из пространства.
Дети вернулись вечером, уставшие, перевозбужденные.
— Папа сказал, что ты не даешь ему жить нормально, — выдала Аня, не снимая куртку.
— Он так сказал? — спросила Ольга.
— Да. Сказал, что ты его все время пилила, — добавил Витя.
Ольга почувствовала, как внутри поднимается глухая злость.
— Это наши взрослые дела, — сказала она. — Вам не нужно в это лезть.
— А он сказал, что если бы ты была другой, мы бы все были вместе, — сказала Аня.
Ольга ничего не ответила. Она поняла, что Игорь ведет свою игру, в которой дети становятся аргументами.
На следующий день она пошла к юристу. Не потому что хотела войны, а потому что устала от неопределенности. Юрист говорил спокойно, по пунктам: алименты, порядок общения, имущество.
— Вы долго терпели, — сказал он. — Но дальше будет только сложнее, если не оформите все официально.
Ольга вышла из офиса с тяжелым чувством, но с ясностью. Иллюзий больше не было.
Вечером она сказала детям, что папа будет помогать по закону.
— Ты хочешь с ним судиться? — спросила Аня.
— Я хочу, чтобы у нас была стабильность, — ответила Ольга.
— Он сказал, что ты из-за денег, — бросила дочь.
— Он может говорить что угодно, — сказала Ольга. — Но я отвечаю за вас.
Ночью она снова долго не спала. В голове крутились обрывки разговоров, упреки, слова «сама виновата». Но теперь они звучали тише. Вместо них появлялось другое: понимание, что больше некому прикрывать ее спину, и это страшно, но честно.
Она больше не ждала, что Игорь одумается. Не надеялась на примирение. Она просто собирала себя по частям, день за днем, учась жить в новой реальности, где ответственность была только на ней.
Весна пришла незаметно. Снег сошел быстро, во дворе появилась грязная трава, воздух стал влажным и тяжелым. Ольга ловила себя на том, что впервые за долгое время замечает такие мелочи. Раньше на это не было ни сил, ни желания.
Процесс с алиментами шел медленно. Игорь сначала злился, писал длинные сообщения, обвинял ее в корысти, в попытке настроить детей против него. Потом замолчал. Деньги начали приходить регулярно. Это было похоже не на заботу, а на обязательство, и Ольга перестала ждать от этих переводов чего-то большего.
Дети постепенно привыкали к новой реальности, каждый по-своему. Аня стала чаще задерживаться после школы, записалась на дополнительные занятия, почти не бывала дома. Иногда Ольга находила в ее комнате записки с грубыми словами, адресованными неизвестно кому. Она не лезла с расспросами, понимала, что давление только оттолкнет.
Витя неожиданно увлекся спортом. Приходил с тренировок уставший, но довольный. Тренер говорил, что мальчик старается, что ему важно выплескивать энергию. Ольга видела, как сын становится спокойнее, собраннее.
Маша перестала просыпаться по ночам. Она все еще спрашивала про папу, но уже без слез. Ольга научилась отвечать коротко, без обещаний и оправданий.
Работа стала для Ольги спасением. Она брала дополнительные смены, соглашалась на подработки, училась планировать каждый рубль. Усталость была постоянной, но в ней появилось ощущение опоры. Она знала: если что-то случится, винить будет некого, кроме себя, и именно это придавало странную устойчивость.
Однажды вечером раздался звонок в дверь. На пороге стоял Игорь.
— Можно войти? — спросил он.
Ольга посмотрела на него внимательно, будто видела впервые. Он выглядел уставшим, помятым, не таким уверенным, как раньше.
— Зачем ты пришел? — спросила она.
— Поговорить, — сказал он. — По-человечески.
Она пропустила его на кухню. Дети были у бабушки.
— Ты изменилась, — сказал он, осматриваясь. — Стала жестче.
— А ты стал свободнее, — ответила Ольга.
Он усмехнулся.
— Я думал, тебе будет сложнее, — сказал он. — Думал, ты сама позвонишь, попросишь вернуться.
— Я не привыкла просить, — сказала она.
— А зря, — ответил он. — Женщина должна быть слабой.
— Я была слабой, — сказала Ольга. — И ты этим воспользовался.
Он помолчал.
— Я не ожидал, что все так повернется, — сказал он. — Думал, ты поймешь. Примешь.
— Что именно? — спросила она.
— Что я имею право на свою жизнь, — ответил он.
— А я не имею? — спросила Ольга.
Он не ответил.
— Ты сказал тогда, что я сама виновата, — продолжила она. — Я долго в это верила. А потом поняла, что тебе просто было так удобнее. Уйти, не неся ответственности.
— Я плачу алименты, — резко сказал он.
— Это не ответственность, — ответила Ольга. — Это минимум.
Он встал.
— Я вижу, разговора не получится, — сказал он. — Ты стала чужой.
— Я всегда была собой, — сказала Ольга. — Просто раньше ты этого не замечал.
Он ушел, не попрощавшись. Ольга закрыла дверь и почувствовала странное облегчение. В этот момент окончательно стало ясно: назад дороги нет.
Через месяц суд утвердил развод. Подписи, печати, короткие формулировки. Ольга вышла из здания суда и позволила себе улыбнуться не от радости, а от завершенности.
Летом они поехали к морю. Недалеко, без особого комфорта, но вместе. Дети бегали по пляжу, смеялись, спорили. Ольга сидела на песке и смотрела на них, ощущая усталость и спокойствие одновременно.
Аня подошла и села рядом.
— Мам, — сказала она, — я была несправедлива.
Ольга ничего не ответила, просто положила руку ей на плечо.
— Папка ведь правда ушел не из-за тебя, — тихо сказала Аня.
— Это уже не важно, — ответила Ольга.
Осенью жизнь вошла в новый ритм. Было трудно, иногда страшно, но в этом страхе не было больше ощущения вины.
Ольга больше не доказывала никому, что она хорошая жена или удобная женщина. Она просто жила для себя и для своих детей.
