Мама, почему ты просто стоишь? Подпиши здесь и здесь—и освободи дачу к воскресенью. Теперь она моя.
Настя сунула мне бумаги под нос с таким выражением лица, какое бывает у людей, когда ты неправильно дал сдачу в магазине. Не дочь—налоговый инспектор. Я медленно вытерла руки о фартук—он пах укропом и листьями смородины; я только что закатывала огурцы—и долго смотрела на нее.
И я подумала про себя: «Ну вот, наконец-то. Я этого ждала.»
Потому что и у меня в кармане халата были бумаги. Свои. И они были куда интереснее ее бумаг.
Все началось шесть месяцев назад…
В феврале мне позвонила нотариус, Валентина Сергеевна. Мы были знакомы около двадцати лет; я даже ухаживала за ее покойным мужем в клинике. Я сорок лет работала медсестрой.
«Галина, ты сидишь? Саша оставил завещание. Я только сейчас добралась до его банковской ячейки.»
Саша был моим братом. Старшим братом. Он умер три года назад, всю жизнь был холостяком, детей не было. Я думала, что после него осталась только двухкомнатная квартира в Воронеже, которую тогда юридически поделили между наследниками: треть мне, остальное—кузенам.
«Валя, какое завещание? Мы ведь уже все уладили.»
«Ты сидишь или нет? Его дача в Ромашково. Двадцать соток. С домом. Он завещал ее только тебе особым завещанием еще в 2020 году. Я сама в шоке—это было в другой папке. Моя бывшая секретарша все перепутала.»
Я села прямо на табуретку в прихожей. В ушах зазвенело. Дача в Ромашково—прямо рядом с новой трассой, которую построили в прошлом году. Земля там стоит миллион за сотку. Двадцать соток—сама посчитай.
«Но… почему он мне не сказал?»
«Прочитай записку. Он ее оставил.»
Я пошла к Вале в тот же день. В конверте от Саши лежал вырванный листок в клетку с его корявым почерком:
«Галя, это для тебя. Только для тебя. Не для Насти. Она ни разу не пришла ко мне в больницу за два года, хотя я просил. А ты меня с ложки кормила. Не дели с ней деньги—она все спустит и не заметит. Пусть это будет твоя заначка на старость. Саня.»
Я села и заплакала. Не из-за денег. Потому что брат заметил. Мой брат, лежащий с трубками, заметил, что я—человек, а не обслуживающий персонал.
Я одна растила Настю с шести лет. Муж ушел к кассирше из Пятерочки—пусть живет с ней счастливо. Я тянула на себе двоих: дочь и лежачую мать. Потом похоронила мать, Настя выросла, вышла замуж за Игоря—в целом хороший парень, но полностью у нее под каблуком.
И знаешь, как это бывает? Как только мама каждый день не нужна, она становится нужна “по требованию”. Посидеть с внуками. Пожарить котлет. Дать в долг “до зарплаты”—отдали дважды за десять лет.
Настя считала мою дачу—ту самую, которую мы с покойным мужем вместе строили—своей. А чья же еще? «Мам, мы приедем на майские, баню затопим.» «Мам, мы оставляем Костика у тебя на все лето.» «Мам, покрась забор для Игоря; ему некогда.»
Я не спорила. Я тихая женщина. Сорок лет медсестрой научили меня не спорить. Улыбаешься и ставишь уколы.
Я не сказала Насте ни слова о наследстве от Саши. Даже не знаю почему—что-то ёкнуло в сердце. Все оформила через Валю, тихо, без суеты. Спрятала документы в сервант, за сервиз, который Настя терпеть не может.
А через месяц начались странные звонки.
«Мам, ты знала, что у дяди Саши была еще одна дача?»
Я застыла с телефоном у уха. Стояла на кухне, чистила картошку.
«С чего ты взяла, Настюша?»
«Игорь разговаривал с каким-то парнем на работе. Он живет в Ромашково. Говорит, участок дяди Саши до сих пор не оформлен. Мама, это наследство! Это… это наше! Нужно поторопиться и оформить, пока кто-то не забрал!»
Ключевое слово было «наше». Не «твое, мама». Наше.
«Настя, я разберусь.»
«Мама, ты совсем не разбираешься в бумагах! Я всё сама оформлю. Тебе нужно только подписать доверенность на меня—для ведения дела о наследстве. Моя подруга юрист; она говорит, так проще.»
Вот тогда что-то щелкнуло у меня в голове. Тихо. Как замок на сейфе.
Я её мать. Я её знаю. «Доверенность на ведение дела» от моего имени означала, что она всё оформит и перепишет на себя. Я не юрист, но сорок лет слушала сплетни в больнице. Там такие схемы проворачивали, что голова кругом.
«Хорошо, милая. Приходи в субботу. Я подпишу.»
Я повесила трубку. Села. Посмотрела на картошку. И впервые за много лет засмеялась—над собой, вслух, на пустой кухне.
В субботу Настя пришла не одна. Она пришла с Игорем и своей «подругой-юристом», девушкой лет двадцати пяти, острой как игла, в плохо сидящем костюме.
«Мама, это Лера. Она поможет с документами.»
Лера разложила бумаги на моем столе веером, как игральные карты.
«Галина Петровна, вот здесь общая доверенность, тут согласие на оформление, а здесь отказ от преимущественного права…»
«От чего именно я отказываюсь?» — медленно спросила я, разглядывая свои исцарапанные руками от работы.
«Ну… это просто техническая бумажка», — сказала Настя, улыбаясь мне той самой улыбкой, которой я её учила в детстве—очаровательной, для учительниц.
«Настя», — сказала я, поднимая глаза. «Скажи честно. Ты хочешь, чтобы дача Саши была у меня или у тебя?»
В комнате повисла пауза. Игорь кашлянул и уткнулся в телефон. Лера сделала вид, что ищет ручку.
«Мама, какая тебе разница? Всё равно потом всё будет моим. Зачем тебе в твои годы возиться с налогами?»
«В твои годы». Напомню, мне пятьдесят пять. Меня до сих пор держат на работе хоть и на полставки, потому что молодые медсёстры не умеют делать уколы старикам, чтобы не оставить синяков.
«Давайте так», — тихо сказала я. «Я подумаю. До следующих выходных.»
Настя сжала губы, но не особо это показала.
«Ладно. Только не думай слишком долго. Оформление занимает шесть месяцев.»
Когда они ушли, я достала документы из буфета. Провела пальцами по официальной печати. Потом позвонила Вале.
«Валя, дорогая. Давай подготовим еще один документ.»
То, что произошло потом, до сих пор вызывает у меня дрожь, когда я вспоминаю.
Через три дня позвонила Настя, голос уже металлический.
«Мама, я всё узнала. Дядя Саша написал завещание на тебя. Ты знала?!»
«Я знала», — спокойно ответила я, помешивая варенье.
«И молчала?! Мама, ты с ума сошла?! Это миллионы! Ты хотела всё себе забрать?!»
«Настя. Мой брат оставил мне. Лично. С письмом.»
«Какое письмо?! Покажи!»
«Нет.»
Одно слово. Короткое. «Нет». Кажется, я никогда не говорила его дочери за всю жизнь.
«Ты… ты с ума сошла. В субботу мы приедем. И ты всё подпишешь на меня. Как мать. Как нормальная мать, а не эгоистка!»
Потом в трубке раздались короткие гудки.
У меня дрожали руки, не буду притворяться. Я села и долго смотрела в окно. Думала: может, я ошибаюсь? Может, она ведь моя кровь, может, она…
А потом я вспомнила Сашу в больнице. Как он держал меня за руку и говорил: «Галь, ты хороший человек. Все тебя используют, а ты хорошая.»
И я перестала дрожать.
В субботу пришли все трое—Настя, Игорь и эта Лера. Настя вошла, не поздоровавшись, и сразу швырнула бумаги на стол.
«Мама, чего ты стоишь? Подпиши здесь и здесь—и освободишь дачу к воскресенью. Она теперь моя.»
Я вытерла руки о фартук. Вынула сложенный листок из кармана халата. Развернула его. Положила рядом с её стопкой.
«Что это?» — сузила глаза Настя.
«Это, Настюша, дарственная. От меня. На дачу в Ромашково.»
Её щёки даже порозовели.
«Мне?!»
«Нет, милая. Детскому хоспису Воронежа. Уже зарегистрировано в Росреестре. Уже две недели как. Позвони и проверь—нотариус Валентина Сергеевна Мокшина, её телефон — в справочнике.»
Тишина. Та самая густая тишина, когда слышно, как муха бьётся о стекло.
«Ты… шутишь.»
«Нет.»
«Ты… ты отдала… миллионы… чужим людям?!»
«Я отдала их детям, которые умирают. А не взрослой женщине, которая вспоминает о матери раз в месяц, когда заканчиваются огурцы.»
Позади неё Игорь вдруг закрыл лицо рукой. Думаю, ему стало стыдно. Хоть кто-то в этой семье.
«Ты… ты больная! Сумасшедшая старуха! Я… я подам в суд! Добьюсь проверки твоей дееспособности!»
Я усмехнулась. Тихо. Только одним уголком рта.
«Пожалуйста, милая. У меня есть ещё справка от психиатра. Валя настояла — получить до сделки. Профилактика. На всякий случай. Знаешь, для каких случаев? Как раз для таких.»
Лера-юрист молча начала собирать бумаги. Она всё поняла быстрее всех.
«Настя, пойдём», — пробормотала она. «Здесь… делать нечего.»
«И эту дачу тоже перепишу», — сказала я им вслед. «Внуку. Костику. С условием: права получит в восемнадцать. Пока — моя. Хочешь привозить его на лето—привози. Но по-человечески. А не “Мам, забери ребёнка, мы в Турцию”.»
Настя обернулась в дверях. Лицо у неё было белое, как плитка на моей кухне.
«Ты больше не моя мама.»
«Хорошо», — сказала я. «И ты больше не моя кассирша.»
Дверь хлопнула. Во дворе взревела машина. Я постояла минуту. Потом вернулась и закончила варить варенье. Из чёрной смородины. Кстати, Сашино любимое.
Прошло три месяца. Настя не звонит. Игорь иногда пишет — тихо, говорит: «Простите нас, Галина Петровна, она одумается.» Костик приезжал на осенние каникулы — печь блины с бабушкой, то есть со мной. Без родителей. Игорь сам привёз и сам забрал.
Суда не было. Она не решилась. Знает, что проиграет — справки, свидетели, нотариус, и главное — письмо Саши, которое я всё-таки показала. Валентине Сергеевне. Официально.
Хоспис прислал мне фотографию. Теперь у них на дворе новая площадка. Табличка гласит: «С благодарностью Галине Петровне М. и Александру Петровичу М.»
Я повесила это фото на холодильник. Рядом с рисунком Костика.
А дача… Дача стоит. Моя. Пока что моя. Яблони цветут, смородина плодоносит, баня топится.
Только теперь я топлю её для себя.
Представляешь? Впервые за пятьдесят пять лет—для себя.