«Не забудь про гуся», — сказал Олег, не отрываясь от телефона. «Мама любит его с яблоками.»
Я стояла посреди кухни с двумя пакетами из магазина. Тяжёлыми. В одном были картошка, морковь и лук. В другом — гусь весом четыре килограмма. Олег позвонил мне на работу в обед и объявил, что у нас будут гости в субботу. Двадцать человек. Его день рождения. Пятьдесят шесть лет.
До субботы оставалось два дня.
Я работаю инженером-сметчиком. Восемь часов с цифрами, потом магазин, потом кухня. И так уже двенадцать лет, с тех пор как Олег решил, что наш дом идеален для застолий. Большая кухня, длинная гостиная, двор с мангалом. И главное — жена, которая всё организовывала.
«Олег, я просила тебя предупреждать меня за две недели,» — сказала я, выгружая пакеты. «Два дня — это слишком мало.»
«Что там готовить?» Он пожал плечами. «Порежешь салаты, основное блюдо в духовку. Тебе же нравится готовить.»
Мне действительно нравится готовить. Для двоих. Для четверых, если приходят дети. Но не для двадцати. Не каждые полтора месяца. Не одной.
За двенадцать лет я насчитала около девяноста шести застолий. Восемь в год — дни рождения, праздники, ‘парни просто зайдут’. Каждое занимало четырнадцать часов моего времени. Два дня готовки, вечер на обслуживание, полдня на уборку. И ни разу — ни одного раза — Олег не помыл ни одной тарелки.
Я положила гуся в холодильник и начала чистить картошку.
Вечером в пятницу я нарезала четвёртый тазик оливье. Руки пахли маринадом, уксусом и луком. На столе стояли три противня пирожков — с мясом, с капустой, с яйцом. Гусь медленно запекался в духовке. На плите стоял борщ в десятилитровой кастрюле и холодец, который я начала готовить в четверг.
Олег зашёл на кухню, взял пирожок и откусил.
«Мясных мало», — сказал он. «Генка съедает штук пять.»
«Я сделала сорок», — ответила я.
«Сорок на двадцать человек — это только по два. Мало.»
Молча достала фарш из холодильника.
«И завтра купи лимонад», — добавил он из коридора. «Колу и что-нибудь для детей.»
Я лепила пирожки до часу ночи. В субботу встала в шесть. Расставила стулья, постелила скатерти, натёрла бокалы. Олег проснулся в десять, выпил кофе и пошёл за напитками. Вернулся с двумя пакетами — лимонад, кола и три бутылки водки. Поставил на стол, переоделся в новую рубашку и сел смотреть футбол.
Гости пришли в четыре. Двадцать человек — и каждому нужно было налить, подать, убрать. Я носила блюда из кухни в гостиную, убирала грязные тарелки, наполняла бокалы, резала хлеб, разогревала остывшую еду. Я ни разу не села за весь вечер. Я даже не успела попить воды — только на ходу, из кружки, стоя у плиты.
Олег сидел во главе стола, рассказывал истории и смеялся. Его мама ела гуся с яблоками и кивала — вкусно, видимо. Одна из гостей, Наталья, жена Генки, остановила меня, когда я снова проходила с кучей тарелок.
«Августа, садись. Хоть что-нибудь поешь.»
«Сейчас», — ответила я. «Я подам горячее и сяду.»
Я не села. После горячего было сладкое. После сладкого — чай. После чая — «Можно ещё пирожков?»
В одиннадцать вечера ушли последние гости. На столе была гора посуды. Я пересчитала: шестьдесят тарелок, тридцать бокалов, салатники, противни, вилки, ножи. Скатерть была испачкана свеклой и вином. На полу под столом — крошки, огуречный хвостик и салфетка, пропитанная соусом.
Я мыла посуду до половины второго ночи. Олег лёг спать в двенадцать. Перед сном заглянул на кухню, посмотрел на раковину, полную кастрюль, и сказал: «Оставь. Доделаешь завтра.» Потом ушёл.
Я не оставила это. Я всё вымыла. Потому что знала: если оставлю, завтра будет хуже. Жир засохнет, борщ затвердеет по краям кастрюли, и мытьё займёт вдвое больше времени.
Утром Олег сел за чистый стол, пил кофе и листал телефон.
«Мы хорошо провели время», — сказал он. «Все были довольны.»
Я ничего не сказала. У меня пульсировали руки. Болела спина. Я проработала четырнадцать часов подряд — и ни одного «спасибо».
Но я промолчала. Как всегда.
Через три месяца Олег решил устроить шашлыки. Пятнадцать человек — коллеги с работы. « Просто пожарим мясо, ничего сложного.»
Ничего сложного означало: я два дня мариновала свинину и курицу, делала три салата, пекла лепёшки, варила картошку, готовила овощные нарезки, покупала одноразовую посуду — которой всё равно не хватило, так что пришлось мыть обычные тарелки — накрывала столы во дворе и таскала стулья из дома.
Олег жарил мясо.
Один из его коллег, Геннадий, крупный мужчина с усами, попробовал шашлык, вытер губы салфеткой и сказал:
«Олег, у тебя золотые руки. Мясо — потрясающее.»
«Я стараюсь», — сказал Олег, переворачивая шампуры и улыбаясь.
Никто не спросил, кто мариновал это мясо. Никто не заметил три тазика салатов. Геннадий взял четвёртую порцию картошки с укропом и повернулся к Олегу.
«Слушай, а в следующий раз тоже у тебя можно? У меня двор маленький.»
«Конечно!» — хлопнул его по плечу Олег. «Правда, Августа?»
Я стояла с подносом грязных тарелок. Руки были в масле. Фартук в пятнах. Пятнадцать человек смотрели на меня.
«Я готовила два дня», — сказала я. «Четырнадцать часов. Маринад, салаты, лепёшки, картошка, нарезанные овощи. Сколько раз меня кто-то поблагодарил? Ноль.»
Геннадий застыл с вилкой у рта. Олег побледнел.
«Да брось», — попытался засмеяться он. «Ребята — гости. Не надо так.»
«Я не “делаю так”,» — ответила я. «Я считаю.»
В машине по дороге из магазина — мы остановились за дополнительным хлебом, потому что вновь его не хватило — Олег молчал. Потом сказал:
«Ты поставила меня в неловкое положение перед коллегами.»
«А ты двенадцать лет выставляешь меня перед ними слугой,» — ответила я. «Но это никто не считает.»
Он не ответил. Включил радио. Мы ехали домой молча.
В тот вечер позвонила Лариса — его сестра. Она всегда звонила после наших «мероприятий». Не мне — Олегу. Но я слышала из кухни.
«У неё характер», — сказала Лариса. «Но ты муж, Олег. Это твой дом. Наведи порядок.»
Порядок. Порядок означал: Августа молчит и всех обслуживает.
Я закончила мыть противень, повесила фартук на крючок и легла спать.
В сентябре Лариса решила отметить юбилей. Пятьдесят два года. Олег, не спросив меня ни о чём, предложил наш дом. Двадцать пять гостей.
Я узнала об этом в понедельник. Юбилей был в субботу. Пять дней.
«Олег», — сказала я. «Ты опять не спросил меня.»
«А где ещё ей проводить?» — Он сидел на диване, листал новости в телефоне. «У неё маленькая квартира. А у нас есть гостиная.»
«У нас есть гостиная. Но готовить буду я.»
«Она поможет.»
Лариса не помогла. Лариса приехала в субботу утром в новом платье, с уложенными волосами. Села за стол и начала раздавать указания.
«Августа, поставь розы в вазу, но в высокую. Августа, белая скатерть будет лучше. Августа, порежь салат мельче — у одной моей подруги плохие зубы.»
Я молчала и резала салат мельче.
К трём часам стол был накрыт. Двадцать пять человек сели. Олег открыл вино. Лариса принимала поздравления. Я стояла у плиты, раскладывала горячее по тарелкам.
После второго тоста Лариса попробовала селёдку под шубой и громко сказала на весь стол:
«Августа, ты пересолила. Свёкла, думаю. Или, может, селёдку не вымочила.»
Двадцать пять человек замолчали. Кто-то опустил глаза в тарелку. Я почувствовала, как у меня загорелись уши.
«Приготовь сама», — сказала я. «Кухня свободна.»
Лариса вздрогнула.
«Я просто пошутила», — сказала она. — «Почему ты так реагируешь?»
«Я не сразу реагирую», — ответила я. — «Я три дня готовила для двадцати пяти человек. Бесплатно. Для вашего юбилея. В своем доме.»
Молчание повисло в комнате. Олег положил штопор на стол.
«Августа», — тихо сказал он. — «Давай обсудим это потом.»
«Потом — когда?» — спросила я. — «После следующих тридцати тарелок?»
Я ушла на кухню. У меня дрожали руки. Не от страха — от злости. Двенадцать лет. Сотня застолий. И ни разу — ни одного «спасибо» от Ларисы. Только замечания: мало соли, много соли, не та скатерть, вилки не так лежат.
В тот вечер, когда гости ушли, Олег зашел на кухню.
«Ты опозорила меня перед моей сестрой», — сказал он.
Я мыла бокалы. Двадцать шесть — Лариса один разбила и даже не извинилась.
«А ты опозорил меня перед двадцатью пятью людьми», — ответила я. — «Когда промолчал.»
Он пошел в спальню. Он плотно закрыл дверь.
Я мыла посуду одна. Как всегда.
В тот вечер я пересчитала: восемьдесят пять тарелок, двадцать пять бокалов, три противня, пять кастрюль, салатницы, соусники, столовые приборы. Два часа двадцать минут чистой работы у мойки. Закончила в час ночи, выключила свет и села на табуретку прямо на кухне. Спина горела. Пальцы распухли от горячей воды.
Через неделю Олег объявил, что на Новый год у нас будет тридцать гостей.
Тридцать. Я даже не удивилась. Просто написала это число на бумажке и повесила на холодильник.
Я готовила три дня. Начала двадцать девятого. Холодец, заливные блюда, три вида салатов, рыбный пирог, жареная утка, деревенский картофель, нарезки из мяса и сыра, канапе, два торта. Олег купил елку, поставил в гостиной и повесил на нее гирлянду. Это был его вклад.
Тридцать первого декабря, в четыре часа дня, я надела фартук. Тот же — синий, с карманом, куда я всегда клала полотенце. Двенадцать лет в этом фартуке. Он выцвел, протерся в некоторых местах, и одна лямка была пришита заново дважды.
Гости начали приходить в семь. К девяти гостиная была полная — тридцать человек. Двоюродные, коллеги, соседи, Лариса с мужем. Олег стоял у двери, жал руки, обнимал, хлопал по плечу. Я носила блюда из кухни в гостиную. Туда-сюда. Туда-сюда.
В половине одиннадцатого я выставила на стол четвертую порцию нарезки — первые три уже съели — и вернулась на кухню за горячим. Утка доходила в духовке. Картошка остывала в кастрюле — нужно было разогреть. Я поставила сковородку на плиту.
Олег заглянул на кухню. Галстук криво, щеки красные, в руке стакан.
«Где горячее?» — спросил он. — «Гости ждут. Генка уже три раза спрашивал.»
Я стояла у плиты. Фартук в пятнах. Руки пахли луком, чесноком и рыбой. За стеной смеялись тридцать человек, которых он пригласил. Тридцать человек, которых я кормила.
«Скоро будет готово», — сказала я.
«Ну, поторопись», — сказал он, отпивая из стакана. — «Праздник же.»
Праздник. Я готовила три дня. Встала в шесть утра тридцать первого декабря. Не накрасилась, не уложила волосы. Не было времени. Даже не переоделась — под фартуком тот же свитер, что и при чистке рыбы.
Олег вернулся в гостиную. Я услышала его голос: «С минуты на минуту горячее будет!» И смех.
Я посмотрела на свои руки. Красные. Шершавые. С ожогом от противня на левом запястье — со вчера, когда я доставала пирог. Двенадцать лет. Девяносто шесть застолий. Четырнадцать часов на каждое. Тысяча триста сорок четыре часа. Пятьдесят шесть полных дней своей жизни я провела на этой кухне ради его гостей.
И ни одной тарелки, вымытой им.
Мои пальцы сжались. Я почувствовала, что внутри что-то изменилось — не сломалось, а сдвинулось, как будто засов наконец сдвинулся.
Я выключила плиту. Сняла фартук. Аккуратно его сложила и положила на стол рядом с наполовину нарезанным лимоном.
Потом я пошла в гостиную.
Тридцать человек сидели за длинным столом. Олег был во главе. Лариса сидела справа от него в красном платье, держа бокал шампанского. Генка жевал пирожок. Чья-то жена поправляла игрушки на ёлке.
— Олег, — сказала я.
Он обернулся. Он всё ещё улыбался.
— Ты пригласил — ты и обслуживай.
Тишина. Тридцать пар глаз. Генка перестал жевать.
— Горячее на плите, — продолжила я. — Утка в духовке, картошка в кастрюле. Тарелки в верхнем шкафу. Губка под раковиной. Хотя ты, наверное, не знаешь, где она. За двенадцать лет ты ни разу её не искал.
— Августа, — Олег встал. — Ты что делаешь? Перед людьми?
— Ты не стесняешься перед людьми, — ответила я. — Не когда я таскаю тарелки. Не когда я в фартуке с шести утра. Не когда Лариса критикует мою еду в моём доме.
Лариса открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
— Августа, ну ты же —
— Я кто? — повернулась я к ней. — Жена? Да. Жена, а не повариха для тридцати человек. Не посудомойка. Не официантка.
Я оглядела стол. Грязные тарелки, смятые салфетки, винные пятна на скатерти, которую я гладила три часа назад.
— С Новым годом, — сказала я.
Я ушла. Поднялась наверх в спальню, закрыла дверь и легла на кровать в свитере, который пах рыбой. Внизу было тихо. Потом зазвенела посуда — кто-то начал перекладывать тарелки. Потом на кухне зашумела вода.
Я лежала и слушала. Сердце билось ровно. Руки больше не дрожали.
Через полчаса Олег поднялся наверх. Открыл дверь и встал на пороге.
— Я помыл посуду, — сказал он. — Четыре тарелки.
Четыре. Из ста двадцати.
— Остальные сто шестнадцать ждут, — ответила я, не обернувшись.
Он постоял ещё немного. Потом ушёл вниз. Вода снова зашумела.
В ту ночь, впервые в жизни, Олег помыл тарелку. Потом вторую. Потом третью. Гости помогали — кто-то складывал тарелки, кто-то протирал стол. Генка вынес мусор. Лариса, говорят, сидела в гостиной молча.
Я лежала наверху и смотрела в потолок. Новый год начался без меня. Пробили куранты — я слышала телевизор внизу. Никто не пришёл звать меня.
Я уснула в половине первого. Спокойно. Впервые за двенадцать новогодних ночей — без мокрых рук и ноющей спины.
Прошёл месяц. Олег больше не приглашает гостей. Ни одного звонка, никакого «зайдут ребята». Он молчит. Обиженно, тяжело молчит. За ужином смотрит в свою тарелку. В свою тарелку — которую теперь иногда моет сам. Не всегда, но бывает.
Лариса звонит раз в неделю. Не мне — ему. Я слышу обрывки: «она тебя унизила», «перед людьми», «нормальные жёны так не делают». Олег слушает, кивает, потом кладёт трубку и опять молчит.
Когда Генка увидел меня во дворе, он отвёл взгляд. Потом наконец сказал: «Ты перегнула. Но я тебя понимаю.»
Я сплю спокойно. Руки зажили, ожог на запястье прошёл. Фартук висит на крючке — чистый и выглаженный. Я не надевала его ни разу за этот месяц.
Я тогда перегнула, перед тридцатью гостями? Или это двенадцать лет молчания были на самом деле слишком?