Ольга стояла у окна, глядя на первые заморозки, серебристой пыльцой покрывавшие пожухлую траву.
За стеклом был типичный ноябрьский пейзаж спального района: серые многоэтажки, голые деревья, спешащие по своим делам люди.
Но она видела совсем другое: широкое деревенское небо, почерневший от осенних дождей бревенчатый сруб, и маленькую, сухонькую фигурку в платочке, машущую ей рукой у калитки.
Ольга тяжело вздохнула, вспомнив о поездке, после которой все пошло наперекосяк.
Тогда, в конце октября, они с мужем, Анатолием, как обычно, поехали в деревню помочь Марии Ивановне с последними осенними хлопотами: убрать во дворе, наколоть дров и перетаскать уголь.
День тогда выдался хмурый и ветреный, и в стареньком, продуваемом всеми ветрами доме было по-осеннему зябко.
Они пили чай с малиновым вареньем на кухне, дышащей теплом от раскаленной печки.
– Ну что, детки, спасибо вам, управились, – сказала мать, глядя на Ольгу добрыми, выцветшими от возраста глазами. – А я вот о зиме думаю. Холодно тут одной мне будет. Страшновато.
Ольга потянулась через стол и погладила ее узловатую, исчерканную морщинами руку.
– Мама, мы же всегда на связи. Соседка заглядывать будет…
– Соседка — она добрая, но не родная. Я вот думаю… Может, я к вам перееду на зиму? До мая? А летом — обратно, в свою хату. Огород, воздух… А зимой — к вам, к теплу и к людям, – Мария Ивановна покачала головой.
Сердце Ольги дрогнуло от щемящей нежности и чувства вины. Как она сама не догадалась?
Матери было уже 77. Таскать дрова, топить печь, жить в четырех стенах в одиночестве всю долгую зиму, было уже не по силам.
– Конечно, мама! – воскликнула она, не раздумывая. – Конечно, переезжай! Мы тебе комнату подготовим.
Она увидела, как лицо матери мгновенно просветлело, будто с него стерли все заботы.
– Правда, дочка? А я уж боялась тебя обременять.
– Какая обуза, мама, ты что! – Ольга обняла ее, почувствовав, как тонки и хрупки ее плечи.
Женщина была счастлива, что может так просто, одним словом, подарить матери чувство защищенности и покоя.
Вечером того же дня, вернувшись в городскую квартиру, она, переполненная теплыми чувствами, поделилась этой идеей с Анатолием. Он в этот момент смотрел телевизор, развалившись на диване.
– Толик, слушай, – начала она осторожно, присаживаясь рядом. – Мы с мамой сегодня разговаривали. Ей одной зимой в деревне очень тяжело. Я предложила, чтобы она к нам переехала на зиму, до мая. А летом — обратно.
Она ожидала ворчания, вопросов и легкого недовольства, но не того, что последовало далее.
Анатолий резко поднялся с дивана, как будто его ударило током. Его лицо исказилось гримасой гнева.
– Что?! – его голос, низкий и густой, сорвался на крик. – К нам? Сюда? Ни за что на свете!
Ольга отпрянула, словно от внезапного удара.
– Толик, что ты? Почему? Тебе что, моя мама не нравится? У вас всегда были прекрасные отношения!
– Отношения отношениями, но это мой дом! – закричал он. – Я не хочу тут видеть никого чужого! Не хочу! Пусть теща сидит в своей деревне!
– Какая же она чужая? – прошептала Ольга, почувствовав, как у нее подкосились ноги. – Она — моя мать. Она тебе ближе, чем родная, ты сам всегда это говорил…
– Говорил! А теперь не хочу! Не желаю, чтобы кто-то тут под ногами путался! Если хочешь быть с ней — поезжай к ней сама на всю зиму! А в моем доме ее не будет!
Ольга удивленно посмотрела на мужа. Это был не тот мужчина, с которым она прожила двадцать лет.
Не тот человек, который с удовольствием ел мамины пироги, с которым они вместе помогали ей в огороде, который называл ее “мама Маша”.
– Твой дом? – тихо переспросила она. – Напомню, что это наш дом, а не твой. Мы живем здесь двадцать лет.
– Квартира досталась от моих родителей! – резко отрезал мужчина. – Я здесь хозяин, и только я решаю, кто здесь будет жить!
Это был удар ниже пояса. Они купили свою маленькую однушку много лет назад и отдали ее дочери, когда та вышла замуж.
А сами остались в этой, более просторной, трешке, доставшейся Анатолию по наследству.
Ольга никогда не думала, что муж может поставить это ей в упрек и разделит их на хозяина и его жену.
Спор перешел в ссору, а ссора — в тяжелое молчание. Анатолий ушел и хлопнул дверью спальни.
Ольга осталась стоять посреди гостиной, в полной тишине, с ощущением безысходности.
На следующий день она, сжимаясь от стыда и горя, позвонила матери.
– Мама… – ее голос задрожал. – Знаешь, Толик… Он как-то не очень… Говорит, что ему неудобно…
Дочь не смогла передать весь разговор с мужем, но из трубки тут же донеслось тихое, прерывистое дыхание.
– Поняла, дочка, – наконец, тихо сказала Мария Ивановна. – Не беспокойся. Я как-нибудь сама. Я же крепкая.
Но Ольга слышала, что мама плачет. Этот тихий, сдержанный плач был страшнее любых рыданий.
Женщина попрощалась и положила трубку. Теперь Ольга с Анатолием жили в одной квартире, как два враждебных лагеря.
Он уходил на работу, возвращался, смотрел телевизор и спал. Она готовила, убиралась и ходила на свою работу, где получала 20 тысяч.
Как-то Ольга задумалась о том, чтобы снять матери квартиру на зиму, но, посчитав, обреченно вздохнула.
20 тысяч – стоимость съема самой скромной квартирки в их городе. 18 тысяч – пенсия ее матери. Как прожить?
Продать дом Марии Ивановны в деревне, за 300 км от цивилизации, было невозможно.
Как-то раз, через неделю после ледяного молчания, Анатолий, вернувшись с работы, неожиданно заговорил.
– Можно было бы… в деревне ей печь современную, экономичную, поставить или буржуйку хорошую, чтобы не мерзла.
Ольга ничего не ответила мужу. Анатолий предлагал техническое решение проблемы и искренне не понимал, что дело не в печке, а в одиночестве и в том, что мама хотела находиться не в тепле, а рядом со своими родными.
Ольга доела свой ужин, встала и ушла в комнату, которую когда-то хотела подготовить для матери.
С наступлением холодов дочь старалась все чаще бывать у Марии Ивановны и помогать ей, чем могла.
Отношения с Анатолием помаленьку стали налаживаться. Он очень часто предлагал свою помощь теще.
Однако женщина хоть и отказывалась, но все равно делала вид, будто не обижена на зятя.
