— Ты в своём уме или с гор спустилась?! Это моя квартира, а не проходной двор для твоей родни!
— Ой, началось… — фыркнул Стас, бросая ключи на тумбочку так, что они жалобно звякнули. — Нормально скажи, без истерики.
— Нормально? — Вера даже сумку не успела поставить, так и осталась стоять в прихожей, в сапогах, с растрёпанными после ветра волосами. — Нормально у нас закончились ещё в прошлом ноябре, когда твоя мама решила, что может открывать мою дверь как подъездную!
— Она не «моя мама», а Нина Алексеевна. И вообще, она просто зашла… по-человечески.
— По-человечески? Без звонка, без предупреждения, с какой-то кастрюлей, с видом шеф-повара на проверке? Ты серьёзно?
На улице моросил мелкий ноябрьский дождь, такой, который не стекает, а липнет к лицу и настроению. Вера шла с работы вымотанная, в голове крутились договоры, цифры и чужие просроченные обещания. Единственной надеждой была горячая кружка чая и тишина. Но, как оказалось, дома уже был «семейный совет» без её участия.
Из кухни донёсся звук посуды и голос, который она узнала бы даже во сне — скрипуче-ласковый, с металлической ноткой контроля.
— А вот и хозяйка явилась, — протянула Нина Алексеевна, выглядывая в коридор. — Ну здравствуй, Верочка. Я тут немного порядок навела. Ты же всё на бегу, не до быта.
Вера медленно повернула голову.
— А вас кто просил?
— Ой, не начинай… Я ж не чужой человек. Помогаю, как могу.
— Без спроса? В МОЁМ доме?
Стас тяжело выдохнул, как будто это ему вручили весь мировой стресс одной квитанцией.
— Вера, ну перестань. Это же мелочи. Она мне мама.
— А мне — никто, — спокойно, но ледяным тоном ответила Вера. — И это моя квартира, если ты вдруг забыл.
Нина Алексеевна улыбнулась той самой улыбкой, от которой хочется срочно проверить, все ли ножи на месте.
— А что сразу «твоя»? Вы в браке. Значит, всё общее.
— Не надо. Документы я вам могу распечатать крупным шрифтом, если зрение подводит, — Вера сняла сапоги, аккуратно поставила у стены и прошла на кухню.
Картина была как в плохом сериале: стол заставлен продуктами, открыты шкафчики, переставлена посуда. Даже тряпка её, старая любимая тряпка, лежала не на своём месте.
— Что вы собирались готовить? — спросила она, скрестив руки.
— Ну как… У меня завтра день рождения. Я подумала, неудобно в нашей двушке. А у вас тут просторно, светло, духовка хорошая… Вот и решила — справим тут.
Вера даже засмеялась. Тихо, но так, что у Стаса по спине пробежала тревожная дрожь.
— Вы «решили»? С кем? С моей ванной? С моей кухонной плитой?
— Вер, ну правда, не делай из этого драму, — вмешался Стас. — Подумаешь, гости. Посидят, поедят. Ты же не любишь готовить, так мама всё сделает.
— Так вот в чём план? Привести сюда табор, устроить банкет, а потом ещё и меня виноватой сделать?
— Ты перегибаешь, — буркнул он.
— Нет. Это ты перегибаешь мою жизнь под свою родственницу, которая путает мой дом с арендованной площадкой!
Нина Алексеевна тут же театрально приложила ладонь к груди.
— Боже мой… Сколько агрессии. Стас, ты слушаешь, как она со мной разговаривает? Я всё для вас, а она…
— Вы для себя, — отрезала Вера. — А я для себя больше не позволю.
Ноябрь за окном становился темнее, тени в квартире сгущались, как и напряжение.
— Так, — она взяла со стола чужие пакеты. — Забираем всё это. Сейчас же.
— Ты не имеешь права! — повысила голос Нина Алексеевна.
— Имею. Потому что вот эта дверь — моя, вот этот замок — мой, и терпение моё — тоже, но оно уже на минималках.
Стас встал между ними.
— Прекрати цирк. Мама остаётся. Гости тоже будут здесь.
Вера посмотрела на него так, словно впервые увидела. И в этот момент что-то в ней беззвучно щёлкнуло, как выключатель.
— Повтори.
— Я сказал: мама будет здесь. И точка.
— Тогда и ты будешь с ней. Но не здесь.
— В смысле?
— В прямом.
Она прошла в спальню, вытащила из шкафа его чемодан и одним движением кинула на пол перед ним.
— Собирайся. Сегодня у тебя, Стас, важный семейный вечер. С мамой.
— Ты с ума сошла?! Из-за какого-то дня рождения?!
— Нет. Из-за семи лет. Из-за каждого раза, когда ты выбирал её, а не меня. Из-за каждого «потерпи», «она же старается», «ну что тебе стоит».
Нина Алексеевна потеряла свою уверенность.
— Вера, ты пожалеешь… Женщина должна быть мудрее…
— А мужчина — взрослым, — Вера взглянула на Стаса. — Но, увы, не ваш случай.
Он стоял, как вбитый в пол.
— Ты серьёзно всё ломаешь?
— Нет. Я убираю лишнее.
Спустя час чемодан был заполнен. Не аккуратно — а как попало. Как попало, собственно, и жилась их жизнь в последние годы.
Стас стоял у порога.
— Ты пожалеешь об этом. Одиночество тебе быстро надоест.
— Ой, не переживай. Мне с самой собой намного уютнее, чем с вами вдвоём.
Дверь закрылась громко. Очень громко. Даже сосед сверху, судя по шагам, заинтересовался сюжетом.
В квартире повисла тишина. Даже холодильник притих, уважающе так.
Прошла неделя. Самая спокойная неделя за многие месяцы. Вера ловила себя на том, что улыбается просто так, среди ноября, среди всей этой серости и мокрых улиц. Она перестала слушать чужие шаги в коридоре и вздрагивать от звонка в дверь.
Но, как водится, идеальной тишины не бывает.
В воскресенье, когда Вера только успела налить чай, раздался звонок. Долгий. Назойливый.
Она уже знала, кто стоит за дверью.
— Открой, — послышался знакомый голос Стаса. — Мне надо поговорить.
— Говори с дверью, — спокойно ответила она.
— Я без скандала. Честно.
Она открыла, но оставила цепочку.
— Ну?
Он выглядел помятым. Куртка мятая, взгляд потерянный.
— Я понял, что был неправ.
— Впечатляет.
— Без сарказма, Вер. Мама перегнула. Но ты тоже палку перегнула.
— Я просто её убрала с горла.
— Я хочу вернуться.
— К кому? К Нине Алексеевне или ко мне?
Он замялся.
— Ну… к семье.
— Стас. Семья — это не там, где тебе удобнее. А там, где тебя уважают. А ты этого не умеешь.
В этот момент из лифта вышла она — Нина Алексеевна. С пакетом. Снова.
— Ну конечно… — пробормотала Вера. — Ансамбль «Мы без приглашения».
— Верочка, давай без шоу. Мы всё обсудим.
— Вы уже всё «обсудили» у меня дома в прошлом месяце. Хватит.
— Ты разбила моему сыну сердце!
— Нет. Сердце ему разбили ваши методы воспитания.
Стас повернулся к матери.
— Мам, помолчи.
— Что?!
— Я сам разберусь.
Вера приподняла бровь.
— Поздновато геройствовать. Но театрального эффекта не отнять.
Он опустил голову.
— Может, ещё можно всё вернуть?..
— Можно. Но не с тобой.
Она закрыла дверь. Без криков. Без истерик. Просто — щёлк. Цепочка. Тишина.
И впервые за долгое время ноябрь перестал казаться таким холодным.
Прошёл ещё месяц. Бумаги, заявления, официальные фразы, сухие лица. Всё быстро. Без сцен. Без «вернись». Без попыток «по-человечески».
Когда судья спросила:
— Вы уверены в своём решении?
Вера даже не колебалась.
— Абсолютно.
Стас сидел по другую сторону зала — потерянный, чужой, как старый знакомый, с которым связывает только неловкое воспоминание.
Никакого дележа не было. Всё изначально принадлежало Вере. Она всегда знала, на что стоит, на ком и — главное — зачем.
После заседания Нина Алексеевна попыталась сказать что-то вслед, но Вера даже не обернулась.
На улице было мокро, скользко, по-ноябрьски неуютно. Но внутри неё было сухо, тихо и спокойно.
Она шла по знакомой дорожке к своему дому и впервые за долгое время реально чувствовала: он снова её. Не «их», не «семейный», не «временно наш». А её. Настоящий. Без вторженцев. Без манипуляций. Без чужих порядков.
И это было лучше любого праздника.
Финал.
