Поздний вечер в тусклом свете городского кафе «Перекресток» должен был стать лишь короткой передышкой. Но случайная встреча с незнакомкой, чей пронзительный взгляд видел не лицо, а душу, превратила чашку остывшего капучино в точку невозврата. Слова, брошенные хриплым голосом, стали для Марины спусковым крючком. Ведь иногда для того, чтобы начать жить, нужно, чтобы кто-то чужой сказал тебе, что ты умерла.
***
— Долго еще собираетесь носить это лицо?
Вопрос прозвучал хрипло и так неожиданно, что я вздрогнула, едва не выронив чашку. За окном кафе «Перекресток» ноябрьский дождь лениво стекал по стеклу, размывая огни проезжающих машин. Я пришла сюда, чтобы не идти домой. Просто сидеть, смотреть в никуда и пить безвкусный капучино.
Я подняла глаза. Напротив, за моим столиком, без спроса устроилась женщина. На вид ей было около пятидесяти, может, чуть больше. Крупные черты лица, темные, почти черные волосы, собранные в небрежный пучок, и глаза… Такие глаза я видела только на старых портретах — глубокие, внимательные, словно они смотрели не на тебя, а сквозь тебя.
— Простите, мы знакомы? — мой голос прозвучал слабо и неуверенно.
— Нет. Иначе я бы сказала вам об этом раньше, — она усмехнулась уголком рта. — Меня Лидия зовут. А вас? Впрочем, неважно. Важно то, что на вашем лице написано «SOS», а вы упорно делаете вид, что это просто узор.
Она говорила спокойно, но ее слова впивались в меня, как иголки. Я привыкла быть незаметной. Серая мышь, удобная для всех. И вдруг — такое.
— Я не понимаю, о чем вы, — соврала я, инстинктивно отодвигаясь. — У вас, наверное, ко мне какое-то дело?
— Есть, — кивнула она. — Хочу сказать, что вы врете. Себе, в первую очередь. Думаете, я не вижу, как у вас подрагивает уголок губ, когда вы пытаетесь улыбнуться? Как вы прячете руки под стол, потому что лак на ногтях облупился, а на новый маникюр нет ни времени, ни сил?
Я ошарашенно посмотрела на свои руки, которые тут же спрятала на коленях. Все было правдой.
— Вы… вы кто? Гадалка? — пролепетала я.
— Психолог, — отрезала Лидия. — Хотя некоторые называют это и так. Я вижу боль. А от вас ею веет за версту. Вы похожи на красивую куклу, которую долго и небрежно использовали, а теперь поставили в угол. И она все еще пытается улыбаться.
В горле встал ком. Я сидела здесь уже час, сбежав от очередного «семейного ужина», где должна была улыбаться свекрови, кивать мужу и делать вид, что счастлива. Сил на это больше не было.
— Почему вы ко мне подошли? — спросила я, чувствуя, как по щеке катится предательская слеза.
— Потому что я увидела в вас себя. Двадцать лет назад, — Лидия накрыла мою руку своей. Ее ладонь была теплой и сильной. — Поверьте, это лицо можно сменить. Но для этого придется разбить зеркало, в которое вы смотритесь всю жизнь.
Она достала из сумки визитку. Простая карточка с именем и номером телефона.
— Позвоните, когда решите, что с вас хватит. Не благодарите. Просто сделайте это для себя.
Лидия встала и, не оборачиваясь, вышла под дождь, оставив меня наедине с ее словами, остывшим кофе и оглушительной правдой. Я посмотрела на свое отражение в темном стекле окна. На меня смотрела измученная тридцатипятилетняя женщина с потухшими глазами.
И я впервые в жизни поняла, что ненавижу ее.
***
Телефонный звонок раздался на следующий день, когда я механически раскладывала по полкам продукты. Звонил муж, Игорь.
— Мариш, привет. Ты не забыла, что мы к маме в субботу едем? Она просила помочь с консервацией. Помидоры, огурцы… ну, ты знаешь.
Я прикрыла глаза. Суббота. Единственный выходной, который я мечтала провести в тишине. Но вместо этого — восьмичасовая смена у плиты в доме свекрови.
— Да, Игорь, помню, — ответила я голосом, который мне уже не принадлежал.
— Вот и умница! — обрадовался он. — Мама будет довольна. Она говорит, у тебя руки золотые. Никто так крышки не закатывает.
Раньше я бы растаяла от такой похвалы. А сейчас почувствовала только глухое раздражение. Золотые руки для чужих огурцов.
Мое послушание росло вместе со мной. Мама, Тамара, воспитывала меня одна. «Девочка должна быть удобной, — говорила она. — Умной, скромной, работящей. Чтобы мужчине с тобой было легко».
Она сама была «неудобной». Два неудачных брака, вечная борьба за выживание. Она хотела для меня другой судьбы — спокойной, стабильной. И я старалась. Окончила экономический с красным дипломом, чтобы «профессия кормила». Отказалась от мечты поступить в художественное училище, потому что «художники все нищие».
Я научилась подавлять свои желания так хорошо, что со временем просто перестала их слышать.
Игоря я встретила на работе. Спокойный, надежный, «правильный». Он искал не бурю страстей, а тихую гавань. И я идеально подходила на эту роль. Его мама, Алла Борисовна, властная женщина старой закалки, одобрила выбор сына после первого же знакомства.
— Скромная, работящая, не пустышка. Хорошая будет жена, — вынесла она вердикт, пока я накрывала на стол.
И я стала хорошей женой. Моя жизнь превратилась в бесконечный марафон по угождению. Я готовила его любимые блюда, поддерживала идеальный порядок в доме, каждые выходные помогала свекрови на даче, слушала ее бесконечные жалобы на здоровье и соседей.
Я растворилась в их жизнях, как сахар в чае. И чем слаще им становилось, тем более безвкусной становилась моя собственная жизнь. Я забыла, когда в последний раз рисовала. Забыла, какую музыку люблю. Я стала удобной вещью, которую переставляют с места на место.
И вот теперь, после разговора с Лидией, эта вещь дала сбой. Я смотрела на телефон, на банку с огурцами, на свою жизнь — и чувствовала тошноту.
Вечером, когда Игорь вернулся с работы, я сидела на кухне.
— Что-то случилось? — спросил он, заметив мое напряженное лицо. — Ты какая-то… не такая.
— Игорь, я не хочу ехать в субботу к твоей маме. Я устала.
Он замер на пороге. Такого он от меня еще не слышал.
— В смысле? Мариш, мы же договорились. Мама ждет, она одна не справится.
— У нее есть ты. И дочь Аня. Почему всегда я? — слова вырвались сами собой.
— Ну ты же женщина, — искренне удивился он. — Это женское дело. Аня с детьми, я на работе всю неделю. Ты же знаешь. Да что с тобой сегодня?
Я посмотрела на него. На своего доброго, надежного, правильного мужа. И вдруг поняла, что он смотрит не на меня. Он смотрит на ту удобную куклу, к которой привык.
— Со мной все в порядке, Игорь. Просто я больше так не могу.
***
Субботнее утро началось с напряженного молчания. Игорь демонстративно собирался один. Громко хлопал дверцами шкафа, показательно вздыхал. Он ждал, что я сдамся. Как всегда.
Но я не сдалась. Я пила кофе и смотрела в окно. Внутри все тряслось от страха и чувства вины. «Плохая жена», «эгоистка», «неблагодарная» — мамины установки кричали в голове.
Телефон завибрировал. Свекровь. Я сбросила вызов. Потом еще раз. И еще. На пятый раз я выключила звук.
Через полчаса пришло сообщение от Игоря: «Мама в шоке. Она не понимает, что происходит. Сказала, что ты ее не уважаешь».
Я отложила телефон. Руки дрожали. Но вместе со страхом я чувствовала и другое — пьянящее, острое чувство свободы. Я впервые в жизни выбрала себя.
Чтобы отвлечься, я достала с антресолей старый ящик. Там, под слоем пыли, лежал мой мир, от которого я отказалась. Альбомы для рисования, коробка с пастелью, засохшие тюбики акварели. Я провела пальцем по шероховатой поверхности листа. Пальцы помнили.
Я начала рисовать. Сначала неуверенно, потом все смелее. Я рисовала дождь за окном, чашку кофе, лицо той странной женщины Лидии. Я рисовала свои чувства — страх, злость, обиду и крошечную, слабую надежду.
Я не заметила, как пролетел день. Когда Игорь вернулся, я все еще сидела на полу, окруженная листами бумаги. Он остановился в дверях, оглядывая творческий беспорядок.
— Что это? — спросил он тоном, каким говорят с больными.
— Рисую, — просто ответила я, не отрываясь от листа.
— Мариш, нам надо поговорить. Мама очень обиделась. Она думает, что настроила тебя против нее.
— Тебя волнует, что думает мама. А что думаю я, тебя волнует? — я впервые за много лет посмотрела ему прямо в глаза.
— Конечно, волнует! — он начал заводиться. — Но я не понимаю твоего эгоизма! Отказаться помочь матери! Что с тобой стало? Может, у тебя кто-то появился?
Последняя фраза ударила под дых. Он не мог представить, что я могу измениться ради себя. Ему было проще поверить в измену.
— У меня появилась я, Игорь. Тебе, наверное, сложно с ней познакомиться. Она не такая удобная, как прежняя Марина.
— Что за бред ты несешь? Какие-то загадки, драмы… Ты можешь нормально объяснить, что не так?
— Не так то, что я устала быть функцией по закатыванию банок и созданию уюта для всех, кроме себя! Я хочу жить! Слышишь? Жить, а не обслуживать.
Я кричала. Впервые за десять лет брака я кричала на него. Игорь смотрел на меня испуганно и отчужденно. Он не узнавал меня. А я… я, кажется, только начинала знакомиться с собой.
***
После той ссоры между нами легла ледяная стена. Мы жили в одной квартире, как соседи. Игорь был подчеркнуто холоден, свекровь больше не звонила. Я чувствовала себя виноватой, но отступать не хотела.
В один из вечеров я набрала номер с визитки.
— Я слушаю, — ответил знакомый хриплый голос.
— Здравствуйте, Лидия. Это Марина. Мы говорили в кафе…
— Я помню. Решились?
— Я не знаю. Я все разрушила, — прошептала я. — Муж меня ненавидит, свекровь считает монстром.
— Вы не разрушили. Вы начали строить, — спокойно ответила она. — А при любой стройке сначала нужно расчистить площадку от старого хлама. Приезжайте завтра.
Кабинет Лидии оказался небольшой комнатой в старом доме, заставленной книгами. Пахло травами и воском.
— Рассказывайте, — предложила она, наливая мне чай.
И я рассказала. О маме, которая учила быть удобной. О муже, который эту удобность ценил. О свекрови, для которой я была бесплатной рабочей силой. О своей погасшей мечте рисовать.
— Типичная история, — кивнула Лидия. — Вас научили, что любовь нужно заслуживать. Хорошими оценками, чистым полом, вкусным борщом. Вам не сказали главного: любовь — это не награда за хорошее поведение. Это данность.
— Но я боюсь все потерять, — призналась я. — Игоря, семью…
— А что вы теряете? Функцию мужа? Статус замужней женщины? Посмотрите правде в глаза, Марина. У вас нет семьи в полном смысле этого слова. У вас есть трудовой договор, где вы — исполнитель. Вы боитесь потерять не любовь, а привычную клетку. В ней тесно, душно, но зато не страшно.
Ее слова были безжалостны, но правдивы.
— Что мне делать? — спросила я.
— Для начала — поговорить с мамой. Все ваши страхи родом оттуда. Вы до сих пор маленькая девочка, которая боится разочаровать маму и остаться нелюбимой. Пока вы не сепарируетесь от нее, вы будете искать ее одобрения в других — в муже, в свекрови.
Разговор с мамой казался мне страшнее всего. Она никогда не понимала моих «глупостей». Но я решила попробовать.
Я приехала к ней на следующий день.
— Что-то случилось? На тебе лица нет, — встретила она меня с порога.
— Мам, нам надо поговорить.
Мы сели на кухне. Я, волнуясь, рассказала ей о ссоре с Игорем, о своем нежелании больше быть «удобной».
— Допрыгалась, — вынесла она вердикт. — Я же тебе говорила: семью надо беречь. Мужчину надо ублажать. А ты что устроила? Бунт на корабле? Думаешь, много желающих на тебя найдется, с твоим-то характером? Останешься одна, как я.
— Я не хочу, как ты, мама! И не хочу, как я сейчас! Я хочу по-другому! — закричала я. — Почему ты никогда меня не поддерживала? Почему я всегда должна была что-то заслуживать? Почему ты не могла просто любить меня?
Мама смотрела на меня удивленно. А потом ее лицо исказилось.
— Любить? — горько усмехнулась она. — Меня кто-нибудь любил? Отец твой бросил, второй муж использовал и ушел. Я всю жизнь пахала, чтобы ты ни в чем не нуждалась! А ты меня упрекаешь в недостатке любви! Неблагодарная!
Она заплакала. Злыми, обиженными слезами. И в этот момент я увидела в ней не строгого контролера, а несчастную, измученную женщину, которая просто не умела по-другому. Она дала мне то, что могла. И требовала от меня того же — выживать, приспосабливаться.
Я ушла от нее с тяжелым сердцем. Я не получила поддержки. Но я получила кое-что более важное — понимание. И прощение. Я больше не злилась на нее. Я просто поняла, что ее путь — не мой.
***
После разговора с матерью что-то во мне окончательно переключилось. Страх ушел, сменившись холодным спокойствием. Я больше не ждала одобрения.
Я записалась на курсы живописи. Впервые за много лет я позволила себе потратить деньги на себя, на свою «бесполезную» мечту. Мой старый преподаватель, Антон Сергеевич, узнал меня сразу.
— Марина! Какими судьбами? Я уж думал, ты совсем забросила свой талант.
— Решила вспомнить, — улыбнулась я.
Занятия стали для меня отдушиной. Когда я брала в руки кисть, мир за пределами мастерской переставал существовать. Я смешивала краски, искала оттенки, и с каждым мазком будто возвращала себе кусочек себя настоящей.
Игорь наблюдал за моими переменами с плохо скрываемым раздражением.
— Опять на свои картинки? Ужин кто готовить будет?
— Закажи пиццу, — спокойно отвечала я, не отрываясь от холста.
Для него это было дикостью. Жена, которая не бежит сломя голову на кухню после работы. Жена, у которой есть свои интересы.
Однажды вечером он сел рядом.
— Мариш, я не понимаю. Мы так хорошо жили. Спокойно, мирно. Зачем ты все это рушишь?
— Мы не жили, Игорь. Мы существовали. Точнее, я существовала для тебя и твоей мамы. А ты этого даже не замечал.
— Я работал, деньги зарабатывал. Обеспечивал семью. Что еще нужно?
— Мне нужен был ты. Твое внимание, твое участие. Мне нужно было, чтобы ты хоть раз спросил, чего хочу я. Чтобы ты защитил меня от нападок своей матери. Чтобы видел во мне не домохозяйку, а женщину.
Он молчал. Кажется, до него начало что-то доходить.
Через несколько дней он пришел домой с двумя билетами в театр.
— Помнишь, ты хотела на этот спектакль? — виновато протянул он мне.
Я помнила. Я говорила ему об этом полгода назад. Он тогда отмахнулся: «Да ну, скукота».
Это был первый шаг. Неуклюжий, запоздалый, но шаг. Я согласилась.
Мы давно не проводили время вдвоем. В театре он даже пытался взять меня за руку. Но я чувствовала, что между нами все еще пропасть. Он пытался вернуть ту, прежнюю Марину. А ее больше не было.
После спектакля он сказал:
— Может, все еще можно наладить? Я постараюсь… измениться.
— Я не знаю, Игорь, — честно ответила я. — Я сама еще не знаю, какая я. Мне нужно время.
***
Развязка наступила через месяц. В субботу утром, когда я собиралась на курсы живописи, позвонила свекровь. Ее голос был сладко-елейным.
— Мариночка, деточка, привет. Как ты? Игорь как раз к нам приехал, помогает тут по мелочи. А я вспомнила, что мы с отцом хотели ремонт на даче затеять. Обои переклеить, побелить. Помощь твоя нужна. Ты же у нас мастерица на все руки. Может, подъедешь?
Старая песня. Я представила, как срываю свои планы, еду на другой конец города, чтобы провести два дня на сквозняке, с валиком в руках, под ее бесконечные ценные указания.
— Здравствуйте, Алла Борисовна. К сожалению, я не смогу. У меня сегодня занятия, а на выходные уже есть планы.
В трубке повисла оглушительная тишина.
— Что-о-о? — прошипела она. — Какие еще занятия могут быть важнее помощи родителям? Совсем совесть потеряла? Игорь! — заорала она так, что я стала держать трубку на расстоянии. — Твоя жена отказывается нам помогать!
Я услышала, как Игорь взял трубку.
— Мариш, ты серьезно? — его голос был напряжен. — Мама просит. Ну что тебе стоит пропустить свои курсы один раз?
— Мне это стоит моего личного времени, Игорь! Которое я хочу потратить на себя, а не на ремонт на вашей даче! Почему ты не можешь просто сказать ей, что я занята?
— Потому что это ненормально! — взорвался он. — Ты что творишь, Марина? Хочешь окончательно со всеми рассориться? Мать мне уже всю плешь проела, что ты ее не уважаешь!
— А я хочу, чтобы мой муж уважал меня! Чтобы он хоть раз в жизни принял мою сторону, а не бежал под мамину юбку! Но тебе проще, чтобы удобная Марина молча делала то, что велит твоя мама!
— Хватит! — заорал он. — Я устал от твоих истерик! Я приеду вечером, и мы серьезно поговорим! Если тебе так плохо в этой семье, можешь собирать свои вещи!
И он бросил трубку.
Я сидела в тишине. Все было кончено. Это была точка невозврата. Я не чувствовала ни боли, ни страха. Только пустоту и странное облегчение.
Он сам это сказал. Он дал мне разрешение.
Я молча встала, достала дорожную сумку и начала собирать вещи. Свои краски, кисти, альбомы. Пару джинсов, несколько футболок. Я не брала ничего из того, что связывало меня с прошлой жизнью. Ни платьев, которые он мне дарил. Ни украшений.
Вечером, когда я уже собиралась уходить, хлопнула входная дверь. Вернулся Игорь. Он остановился в коридоре, увидев сумку у порога.
— Ты… ты серьезно? — растерянно спросил он.
— Ты сам все сказал, — тихо ответила я, надевая куртку.
Он молча сел на пуфик в прихожей, обхватив голову руками. Он не пытался меня остановить.
Я закрыла за собой дверь. Без слез, без сожалений. Впереди была неизвестность. И она была прекрасна.
***
Первые недели были самыми сложными. Я сняла крошечную однокомнатную квартиру на окраине города. Лидия помогла найти мне подработку — я расписывала стены в детском кафе. Денег хватало в обрез, но это были мои деньги.
Игорь звонил несколько раз. Просил прощения, говорил, что погорячился, звал вернуться.
— Мама была неправа. Я поговорю с ней. Все будет по-другому, — обещал он.
— Дело не только в маме, Игорь. Дело в нас. Ты готов жить с женщиной, у которой есть своя жизнь? Свои желания? Которая не будет бежать по первому твоему щелчку?
Он молчал. Он не был готов. Он хотел вернуть удобную куклу, а не строить отношения с живым человеком. Я попросила его больше не звонить.
Я много рисовала. Мои картины изменились. Раньше в них было много серого, размытого, печального. Теперь в них появились яркие цвета — желтый, оранжевый, бирюзовый. Мой преподаватель, Антон Сергеевич, посмотрев на мои новые работы, сказал:
— Вот теперь я вижу тебя, Марина. Настоящую. У тебя большое будущее, если не бросишь.
Однажды он предложил мне поучаствовать в выставке молодых художников. Я долго сомневалась, но согласилась. На выставку я пришла в простом, но ярком синем платье, которое купила сама для себя ,на свою зарплату. Я смотрела на свои три картины, висевшие на стене, и не могла поверить, что это сделала я.
Ко мне подошел мужчина.
— Ваши работы… в них столько жизни, — сказал он. — Особенно вот эта. «Рассвет». Чувствуется, что автор знает, что такое долгая ночь.
Я посмотрела на него. И впервые за долгое время улыбнулась — искренне, открыто.
— Да, — ответила я. — Я знаю.
Мы разговорились. Его звали Денис, он был архитектором. Он говорил о свете и пространстве, я — о цвете и эмоциях. Нам было легко и интересно вместе.
Я не знаю, что будет дальше. Может, у нас что-то получится. А может, и нет. Но я больше не боюсь. Я научилась главному — жить. Не для кого-то, а для себя. Держать спину прямо, дышать полной грудью и носить то лицо, которое мне идет. Лицо свободной женщины.
