— Собирай своё барахло и маму в придачу, и чтоб я вас никогда не видела!
Хлопнула дверь. Звонко, с отголоском. Где-то на третьем этаже у собаки зашёлся лай, за ней — истерично заорал ребёнок.
А на лестничной клетке — тишина. Женщина лет пятидесяти с потухшими глазами стояла, опершись о стену. В руках — пакет из супермаркета, в нём рваные кроссовки, банка «Золотой рыбки», мятая пачка сигарет и сменные колготки. Рядом, слегка сутулясь, стоял её сын — Женя. Тридцать один, но выглядел старше. Щетина, усталые глаза, кофта наизнанку.
— Ну и… — выдохнула мать. — Не вышло.
Женя молча кивнул. Спустились вниз, шаг за шагом. На улице было сыро, май ещё только начинался, но уже пахло пылью, зеленью и кошками. Женя сел на бордюр, закурил. Мать — рядом, вздохнула тяжело:
— Я ж не специально, сынок.
— Угу.
— Ну подскользнулась, выпила немного. Она ж сама мне наливала — типа на Пасху. Я ж не просила.
Женя смотрел вперёд. Там, у подъезда напротив, бабка поливала петунии в облупленном горшке.
— Мам… ты понимаешь, что это была последняя попытка?
— Я не знала, что Катя такая злая. Ну… прости.
Он встал.
— Пошли. Сейчас разруливать будем.
Тётка Лена, мамина младшая сестра, жила в пяти остановках от них. Коммуналка, шестнадцать метров, чайник на полу, телевизор на стене. Муж умер ещё в девяностые, детей не было. Лена их пустила — с ворчанием, но без особого сопротивления.
— У меня тут не гостиница, — сказала с порога, — но на пару ночей перекантоваться можно. Только бухать не вздумай, Зинка.
— Спасибо, Лена, — пробормотал Женя.
Мать кивнула, села на раскладушку.
Вечером он ушёл. Сказал: нужно подумать. И ушёл. По факту — просто шёл куда глаза глядят.
Катя сидела дома одна. Телефон пиликал — Женя звонил. Она не брала. Потом пришла смс:
> «Прости. Я не знал, что так будет. Думал, она изменилась».
Катя смотрела в окно. Тридцатник, один ребёнок, разведена. А с Женей они были вместе всего полтора года. Поначалу — хорошо. Он казался надёжным, добрым. Немного сдержанным, но после её бывшего с кулаками — это даже нравилось.
Когда он впервые заговорил о матери, как-то с болью, она не вникала. Ну мать, ну жизнь тяжёлая. Ну алкоголичка… всякое бывает. Потом — «можно она у нас поживёт, неделю, больше негде». Катя сомневалась, но согласилась.
Неделя обернулась двумя месяцами. Женщина, которую он привёл, утром пила воду из-под крана, днём лежала с сигаретой у балкона, ночью всхлипывала во сне. А на Пасху набралась лишнего и обмочилась в кухне. Это была последняя капля.
Катя встала. Убрала подушки с дивана. Села. Глянула на телефон. Снова пиликнул.
> «Если не хочешь меня видеть — скажи. Я уйду».
Она медленно набрала ответ:
> «Ты взрослый. Решай сам. Но я не могу жить с ней под одной крышей».
Отправила.
Прошла неделя. Женя не звонил. Не писал. Он ходил по знакомым, по мелким подработкам. Мать всё чаще оставалась одна. У Лены сдали нервы — Зина спёрла тысячу рублей из её кошелька и купила бутылку. Скандал, маты, . Вызвали Женьку.
— Забирай свою мамашу! — кричала Лена в коридоре. — И чтоб ноги вашей тут больше не было!
Он отвёл мать в парк. Там, на лавке, она заснула. А он сидел рядом, держал её за руку и думал: «Что я делаю? Куда я иду?»
Через два дня они оказались в ночлежке. Серая, обшарпанная. Трое на койке, клопы, запах хлорки и старых носков. Но было тепло.
Женя пытался устроиться работать на стройку. Без прописки и документов — отказ. Потом дворником. Потом — грузчиком. За копейки, но хоть как-то. Днём пахал, вечером приходил — мать спала. Иногда ела, чаще — пила.
Однажды он не выдержал. Просто пришёл, сел рядом с ней на узкой койке и сказал:
— Мам… ты же меня похоронишь раньше себя.
Она посмотрела на него выцветшими глазами:
— Я стараюсь… правда. Я просто не умею иначе.
— А учиться не пробовала?
Молчание.
— Мне жить негде, работы толком нет, Катя ушла… Я сам скоро начну пить. Ты же видишь, куда мы катимся?
— Прости…
Он молча вышел на улицу. Дождь. На остановке девушка кормила голубей. Всё казалось таким чужим, далёким. Как будто он — из другой жизни.
Через месяц ему повезло. Один знакомый дал наводку: нужно было охранять склад. Ночь через две. Койка, чай, даже микроволновка. Мать не взял — сказал: хватит. Если она не начнёт лечиться — больше он не появится.
И она исчезла. Просто не пришла в ночлежку. Женя сначала злился, потом испугался. Нашёл телефон реабилитационного центра — туда он звонил когда-то. Узнал: поступила такая. Зинаида Андреевна. Добровольно. Сама.
Он сел прямо на корточки у склада. Глаза заслезились. «Хоть кто-то в этом мире что-то понял…»
Прошло полгода. Катя снова написала. Сначала поздравила с Новым годом. Потом — как у тебя дела? Потом — прости, я была резкой. Просто мне было страшно.
Они встретились в кафе. Неловко. Неуверенно. Он похудел. Она тоже. Молчали. Потом — про работу. Про погоду. Потом — как у него мать.
— В центре. Уже полгода. Не пьёт.
— Думаешь, выйдет из нее человек?
— Не знаю. Я надеюсь.
Катя взяла его за руку.
— А ты?
Он посмотрел ей в глаза. Грустно, как будто через них видел своё разбитое прошлое.
— А я стараюсь.
Через год Зина вернулась. Не в квартиру — в центр социальной адаптации. Работала на кухне. Не пила. Ходила на собрания. Писала Жене записки. Маленькие, на листочках из блокнота:
> «Сынок, я жива. Благодарю тебя. Ты был единственным, кто верил в меня даже когда самому было плохо ”
Он читал, и сердце болело. За всё, что было. И за то, чего никогда уже не будет.
Прошёл год.
Женя работал охранником на складе — смены длинные, спина болит, но зарплата хоть какая-то. Снимал комнату у пенсионерки на окраине — тесно, но чисто. Мать всё ещё была в центре. Он навещал её раз в месяц, привозил яблоки, зубную пасту и газеты. Разговоры короткие, без лишних эмоций. Как будто всё уже сказано, только осмысление идёт медленно, по капле.
— Как ты, мам? — спрашивал он каждый раз.
— Держусь. У нас тут даже театр был. Самодеятельность. Я в костюме тюленя пела. Смешно?
Он кивал, улыбался, но в груди ком застревал. У него с детства почти не было нормальных воспоминаний о матери. Всегда либо запах перегара, либо чужие мужики, либо крики за стенкой. И вот теперь — “тюлень” на сцене. Как будто в ней пробудилось что-то, что было глубоко и давно забыто.
С Катей общение наладилось. Осторожно, как будто два раненных человека тянулись друг к другу на цыпочках. Она не давила, он не обещал. Просто ходили вместе на рынок, иногда в кино, иногда молчали на скамейке у пруда.
Однажды он сказал:
— Ты знаешь… я больше всего боялся стать, как мой отец.
Катя смотрела внимательно.
— Он ведь тоже сначала хороший был. Потом — всё… пил, бил, орал. Мама всё терпела. А я говорил себе: “Я никогда так не буду. Никогда.”
— И?
— А потом тащишь пьяную мать в квартиру своей девушки. Обманываешь, тянешь за собой… и сам не понимаешь, как дошёл до этой точки.
Она ничего не сказала. Только положила ладонь ему на плечо. Тепло, по-человечески. Без упрёка.
— Я знаю, — тихо сказала она. — Я же тоже когда-то думала, что семья — это навсегда. А потом спала в ванной, когда бывший орал под дверью, пьяный, что я никто.
— Прости.
— Ты ни при чём. Просто… мы с тобой как люди с обожжёнными руками — друг другу прикасаемся и вздрагиваем.
Весной мать вышла из центра. Центр рекомендовал не возвращаться в старое окружение. Она сняла койко-место в женском приюте, устроилась посудомойкой в столовую.
— Мало платят, — говорила она, — но я не жалуюсь. Хоть на хлеб и таблетки хватает.
Женя заехал к ней вечером. Подарил новый халат и тапки.
— Ты в нём на тюленя не похожа, — улыбнулся.
Она рассмеялась. По настоящему ,без горечи. Он не слышал такого смеха с детства.
— Слушай, мам… — начал он. — А ты правда… хочешь начать всё с нуля?
— А у меня есть выбор?
— Ну… некоторые не хотят.
Она посмотрела в окно. На улице дети гоняли мяч.
— У меня всё было. В молодости — музыка, волосы по плечи, жених. Потом — алкоголь, слёзы, драки, больницы. Я всё потеряла. Но знаешь что, сынок?
— Что?
— Я тебя не потеряла. А это — больше, чем всё остальное.
Катя пригласила его к себе на чай. Без ребёнка — тот был у бабушки. Он зашёл, неловко поставил пакет с пирожными, чуть не уронил сахарницу. Она смотрела, как он топчется на пороге, и вдруг сказала:
— Женя… хочешь остаться?
Он замер.
— В смысле?
— Жить. Ну, потихоньку. Без “навсегда”, без громких слов. Просто… жить.
Он кивнул. Не уверенно, не сразу — но кивнул. И впервые за долгое время почувствовал, что у него есть куда возвращаться.
Мать он видел теперь раз в неделю. Возил в аптеку, покупал кофе. Иногда сидели на лавочке, вспоминали:
— А помнишь, как ты в первом классе меня искал, потому что я не пришла на родительское собрание?
— А помнишь, как ты обещала бросить пить, если я закончу школу без троек?
— А помнишь, как я нашёл тебя под подъездом с разбитым лицом, и подумал, что лучше бы тебя вообще не было?
— Помню… всё помню.
Они не обвиняли, не копались. Просто говорили. А в этих словах рождалось то, что они не могли дать друг другу двадцать лет — близость.
На второй год мать сдала документы в колледж — на заочное, социальная работа. Смеялась, говорила: «Смешно, но хочется помогать таким, как я».
— Ты не боишься? — спрашивал он.
— Я боюсь умереть, не попробовав.
А потом он пришёл домой, открыл дверь, и услышал, как Катя что-то говорит ребёнку:
— Вот, Женя сейчас придёт, он устал, не кричи, ладно? Он работает, он старается, он — наш.
Он замер в прихожей. «Он — наш» — отдалось в груди стуком.
Когда мать отметила два года трезвости, они собрались в кафе. Катя, ребёнок, Женя, тётка Лена, две подруги из центра. Без торта, но с пирогами. Слово брала сама Зина.
— Спасибо вам. И тебе, сынок. За всё. За то, что не отвернулся. За то, что был рядом. За то, что дал мне шанс быть снова человеком.
Женя кивнул. А потом добавил:
— Знаешь, мам… ты мне жизнь дала дважды.
Она всплакнула. Все всплакнули.
А потом всё было по-разному. То хорошо, то не очень. Иногда мать срывалась — не пила, но впадала в апатию. Иногда Катя уставала от быта, ребёнка, скромной жизни. Иногда Женя чувствовал, что не справляется. Но они шли. Вместе.
Однажды он спросил:
— Мам, а ты счастлива?
— Счастлива? — переспросила она. — Я ж не знаю, как это — счастлива. Но знаешь, что я умею теперь?
— Что?
— Жить. Не бежать. Не прятаться. Не врать. Не пить. Просто — жить.
Женя обнял её. А потом пошёл домой, где Катя с ребёнком пекли пирог. На кухне пахло ванилью. На плите стоял чайник. В окно светило солнце.
И он подумал:
«А может, это и есть счастье — жить, когда всё было против, но ты выжил».
Прошло пять лет.
Мать, Зинаида Андреевна, теперь каждую субботу вела группу поддержки в районной библиотеке. Приходили женщины — кто после центра, кто ещё в запое, кто только собирается лечиться. Она не читала нотации. Просто сидела и говорила:
— Девочки, я не святая. Я такая же. У меня сын ночевал в подъездах, пока я пила. А теперь мы чай пьём вместе. Жизнь не про «идеальных». Жизнь — про тех, кто встаёт.
Слушали. Некоторые плакали. Некоторые злились. Но приходили снова. И это значило: цепляется человек. Значит — есть шанс.
После встречи она шла домой. Не в приют, а в собственную однокомнатную квартиру. Социальную. Чистую. На стене — фото: Женя, Катя, внук Саша и она. Все вместе, у пруда. Никто не позирует. Просто стоят. Просто семья.
Женя открыл небольшую мастерскую. Чинил мебель, ставил по
