— Люсь, что-то я тебя сегодня не узнаю.
Валера стоял в проёме кухни, опершись плечом о косяк. Он уже минуту как наблюдал за женой, и это молчание начинало его раздражать. Обычно в это время кухня гудела: кастрюли, сковородки, хлопанье дверцы холодильника, вечное «Гриш, не трогай», «Оля, отойди от плиты», Настин плач из комнаты. А сегодня тишина, такая непривычная.
Люся сидела за столом, опустив голову. Перед ней лежала разделочная доска, нож, рядом стояла кастрюля с холодной водой — всё, как всегда, но будто застывшее, ненужное. Она не резала, не мешала, не суетилась. Просто сидела, сжимая пальцы так, что костяшки побелели.
— Ты меня слышишь вообще? — Валера прошёл на кухню, громче топнув. — С утра какая-то сама не своя. Настя плакала, ты даже не встала сразу.
Люся медленно поднялась. В груди что-то неприятно сжалось, перед глазами на секунду поплыло. Она сделала шаг к окну, оперлась ладонями о подоконник. Двор был серым, грязным, люди спешили кто куда, обычное утро, в котором для неё вдруг не осталось привычной опоры.
— Валера… — начала она и замолчала, подбирая слова. Голос дрогнул, и ей пришлось сглотнуть. — Я знаю, что эта новость тебя не обрадует.
Он сразу насторожился. По спине прошёл холодок, такие фразы никогда не звучат просто так.
— Что ещё за новости? — недовольно спросил он. — Денег опять не хватает? Или Гришка опять что-то натворил?
Люся покачала головой.
— Нет… не это.
Она стояла спиной к нему, глядя в окно, потому что знала: если посмотрит в глаза, может не выдержать. Слова будто застревали в горле, но молчать было уже невозможно.
— Валер, — вздохнула она, — у нас будет четвёртый ребёнок.
Он не сразу понял смысл сказанного. Несколько секунд просто смотрел на её спину, потом нервно усмехнулся.
— Ты чего выдумала? — он подошёл ближе, резко развернул её к себе, схватил за плечи. — С чего ты это взяла? Или ветром тебе задуло, когда гуляешь с Настей? Я же говорил: пальто носи подлиннее, — и даже засмеялся, будто сказал удачную шутку.
Люся вздрогнула от его рук, но вырываться не стала.
— Валер, я не шучу, — сказала она тихо. — Меня всё утро тошнит. Голова кружится. Уже два раза были порывы рвоты. Я это состояние знаю… я через это проходила.
Он отпустил её, отступил на шаг, словно она вдруг стала для него чем-то чужим и неприятным.
— Если беременна, дуй к врачу, — резко сказал он. — Делай аборт. И чтоб про четвёртого я больше не слышал.
Люся сжала губы. Эти слова не ударили неожиданно, она ждала их. Даже готовилась. Но всё равно внутри будто что-то оборвалось.
— Ты мне Настю навязала, — продолжал Валера, заводясь. — Я сразу говорил, что троих за глаза хватает. Ладно, проехали. Семья стала многодетной, какие-то льготы есть, и то спасибо. Но дальше всё, точка.
Он прошёлся по кухне, открыл холодильник, заглянул внутрь и с раздражением захлопнул дверцу.
— Ты вообще соображаешь, где мы живём? — бросил он через плечо. — Двушка. Тут и так не развернуться. Настя в кроватке спит, ей всего полтора года. Вторую кроватку куда ставить? В коридор?
Люся молчала. Она всё это знала. Каждую его мысль могла продолжить сама. Денег не хватает, квартира маленькая, она не работает, дети маленькие. Старший только пойдет в первый класс. Всё было понятно, логично, правильно. Только вот внутри у неё жило что-то другое, чему логика не подчинялась.
— Ладно, мне некогда, — Валера натянул куртку. — Кашу детям не забудь сварить. И в садик Олю не води, нечего деньги на ветер бросать. Пусть Гришка с Ольгой с тобой сидят.
Он хлопнул дверью так, что в комнате проснулась Настя и закричала.
Люся осталась одна. Если, конечно, можно назвать одиночеством квартиру, где трое детей, шум, заботы и бесконечный быт. Она постояла посреди кухни, потом медленно подошла к плите, включила газ. Каша сама себя не сварит. Дети всё равно будут есть, плакать, требовать внимания независимо от того, что у неё внутри всё перевернулось.
Газ на плите тихо шипел, вода в кастрюле начинала медленно нагреваться. Люся стояла рядом, машинально перебирая крупу, и ловила себя на том, что смотрит в одну точку. Мысли не складывались в слова, они шли обрывками, накатывали и снова отступали, оставляя после себя тупую тяжесть где-то под рёбрами.
Назад дороги уже нет.
Эта мысль всплыла сама собой без трагизма. Просто как факт. Как понимание того, что дверь захлопнулась, и сколько ни дёргай ручку, не откроется.
Каша загустела. Люся выключила плиту, сняла кастрюлю, поставила на край стола. Запах вдруг показался слишком резким, противным. К горлу подкатило, она отвернулась к раковине, опёрлась ладонями о столешницу, закрыла глаза. Несколько глубоких вдохов, и стало чуть легче.
Утро только началось… А сил уже почти не было. Она знала это состояние. До боли знакомое. Когда организм будто первым всё понял и начал перестраиваться, а голова ещё цеплялась за привычную реальность.
Слова Валеры не выходили из головы. Они крутились, накладывались друг на друга, всплывали отдельными фразами, интонациями.
«Делай аборт…» «Чтоб про четвёртого я больше не слышал…»
Это было не впервые. Больше двух лет назад всё было почти так же.
Тогда Люся тоже стояла на кухне, держась за край стола. Тогда она тоже знала наверняка, ещё до врача, до теста, до подтверждений. И тогда Валера кричал. Громко, зло, с каким-то уничижительным отчаянием, будто это она лично решила ему жизнь испортить.
— Ты понимаешь, что обо мне на работе говорить будут?! — орал он, расхаживая по кухне. — Сейчас нормальные люди и на второго-то не решаются! Все с мозгами! А ты что? Ты вообще думаешь головой?
Он не смотрел на неё, говорил в пространство, в потолок, в стены, будто она была лишь фоном для его возмущения.
— Нормальная жена должна за мужем ухаживать, а не детей плодить! — бросал он. — Я прихожу с работы и что я вижу? Уставшую бабу и вечно орущих детей! Ты хоть раз обо мне подумала?!
Люся тогда стояла у дверного косяка. Она помнила, как холодила спину штукатурка, как дрожали пальцы, как пересыхало во рту. Она не плакала, не могла. Внутри было пусто и одновременно страшно.
— Я не палач, Валера, — сказала она тогда тихо. — Я ребёнка убивать не буду.
Он резко замолчал, будто наткнулся на стену. Потом зло вздохнул:
— Ладно, рожай. Но чтоб больше о беременности даже не заикалась. Это последний раз.
После этого она купила таблетки. Принимала аккуратно, по инструкции, ставила напоминания. Она старалась. Делала всё «как надо», как он хотел, как считалось правильным. И всё равно… получилось.
Значит, так было нужно, — подумала Люся и тут же испугалась этой мысли. Потому что знала: Валере такие слова не скажешь.
Дети начали просыпаться. Сначала Ольга пришла на кухню, зевая, потирая глаза.
— Мам, а каша готова? — спросила она и тут же полезла к кастрюле.
— Осторожно, горячо, — автоматически сказала Люся.
Потом появился Гришка, сразу начал ворчать, что не хочет манную. Настя заплакала в комнате.
К обеду Люся чувствовала себя выжатой до предела. Дети словно сговорились. Гришка с Ольгой постоянно ссорились из-за игрушек, толкались, кричали. Ольга разревелась из-за пустяка, Гришка хлопнул дверью в комнату. Настя почти не спала днём, висела на руках, капризничала.
Как будто чувствуют, — мелькнула мысль. — Как будто знают, что со мной что-то не так.
К вечеру голова гудела. Люся смотрела на часы каждые десять минут и ловила себя на том, что одновременно ждёт Валеру и боится его прихода.
Когда в замке провернулся ключ, сердце у неё болезненно сжалось.
Валера вошёл быстро, как всегда. Бросил сумку, не разуваясь сразу, прошёл на кухню.
— Ну что? — спросил он без приветствия. — Надумала?
Люся стояла у плиты. Она не оборачивалась. Внутри было пусто и странно спокойно. Она знала, что сейчас будет, знала каждое его следующее слово.
— Молчишь, — хмыкнул он. — Значит, всё ясно.
Он снял куртку, сел за стол, тяжело вздохнул.
— Ладно. Я сейчас сам с тёщей договорюсь, — сказал он уже деловым тоном. — Пусть придёт, посидит с детьми. А ты сходишь к врачу. Нечего тянуть.
Люся повернулась. Посмотрела на него внимательно, будто видела впервые. Обычный мужчина. Не злодей, не монстр. Просто человек, который привык, что решения за ним.
— Мать-то твоя хоть знает? — добавил он, не глядя на неё.
Она сделала несколько шагов и села напротив.
— Не знает, — сказала она тихо. — Я ей сегодня позвоню.
Валера поднял глаза.
— Ну и хорошо. Значит, всё решаемо.
Люся смотрела на его руки, большие, загрубевшие от работы. На знакомую складку между бровями. И вдруг поняла: если сейчас не сказать, потом будет поздно.
— Валер… — она сделала паузу. — Я к врачу пойду. Но не за тем, о чём ты думаешь.
Он замер.
— Это как понимать? — медленно спросил он.
— Я не буду делать аборт, — спокойно сказала Люся. — Я уже это решила.
В комнате стало тихо. Даже дети на секунду притихли, будто воздух сгустился.
Валера смотрел на неё долго, тяжело. В этом взгляде было всё: злость, недоумение, обида и раздражение.
— Ты понимаешь, что ты сейчас говоришь? — наконец произнёс он.
— Понимаю, — ответила она. — И другого решения у меня нет.
Он резко встал, отодвинув стул.
— Ну смотри, — сказал он холодно. — Потом не говори, что я тебя не предупреждал. Мне нужна жена, а не свиноматка.
Люся осталась сидеть. Страшно было… да.
После того как Валера вышел из кухни, в квартире стало непривычно пусто, хотя дети никуда не делись. Люся ещё долго сидела за столом, глядя на потёртую клеёнку, где давно въелось пятно от варенья. Она слышала, как Гришка с Ольгой возятся в комнате, как Настя что-то бормочет во сне, но всё это будто доносилось издалека.
Мне нужна жена, а не свиноматка…
Эти слова будто врезались в голову и никак не хотели отпускать. Люся поднялась, прошла в прихожую, села на маленький пуфик возле шкафа. Здесь она часто сидела, когда не знала, что делать дальше. Как будто сама прихожая была местом ожидания.
Она понимала, что дальше будет ещё тяжелее. Валера не из тех, кто просто буркнет и успокоится. Он или давит до конца, или уходит. И сейчас она чувствовала: он уже сделал свой выбор, просто не сказал вслух.
Но сильнее всего Люсю пугало другое. Мама.
Кира Александровна всегда говорила резко, без оглядки на чувства. Люся выросла с ощущением, что всё делает не так. Не туда поступила, не за того вышла, не вовремя родила. И сейчас мысль о том, чтобы сказать матери о четвёртой беременности, сжимала внутри всё до боли.
Опять скажет, что нищету плодишь…
Что головы на плечах нет…
Что думаешь не тем местом…
Она уже слышала этот голос, громкий, обвиняющий, не терпящий возражений. И от этого хотелось спрятаться, закрыться, исчезнуть.
Когда Валера снова появился в комнате, Люся вздрогнула. Он выглядел собранным, холодным, словно всё для себя уже решил.
— Ты матери своей ещё не говорила? — спросил он ровно.
Люся покачала головой.
— Нет… ещё никому не говорила.
Он усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.
— Хорошо, — сказал он. — Значит, я сейчас сам ей всё преподнесу. На блюдечке с голубой каёмочкой.
У Люси внутри всё оборвалось.
— Валер, не надо… — она поднялась с пуфика. — Я сама… я позже…
— Позже? — перебил он. — А чего тянуть? Пусть знает. Может, хоть у неё мозги включатся.
Он уже доставал телефон. Люся поняла: если останется, услышит всё. И это будет хуже любого удара.
Она тихо прошла мимо него, зашла в детскую, закрыла дверь. Села на край кровати, прижала ладони к ушам, но всё равно слышала через стену, через гул крови в голове.
— Кира Александровна, здравствуйте… Да, это Валера… Да, по делу… Люська беременная…
Голос тёщи донёсся даже сквозь дверь, резкий, визгливый.
— Да вы что там, совсем ополоумели?! — кричала она. — Этих-то на ноги поднимать надо! Вы вообще о чём думаете?!
Валера отвечал громко, не снижая тона:
— А я тут при чём? Это вы дочь свою не научили предохраняться. Вот и результат.
— Как это не при чём?! — не унималась Кира Александровна. — Она что, от святого духа понесла?!
— Разбирайтесь с Люськой сами, — отрезал он. — Моей вины в этом нет.
Он не стал слушать дальше. Просто нажал отбой.
Люся услышала, как он вышел из комнаты, как резко открыл шкаф в прихожей. Она вышла следом, ноги будто ватные, сердце колотилось.
Он молча снял куртку с крючка, накинул на плечи.
— Я ухожу, — сказал он, не глядя на неё. — Мне нужна жена, а не свиноматка.
Дверь захлопнулась.
Люся осталась стоять посреди прихожей. Потом медленно опустилась обратно на пуфик и заплакала так, как плачут, когда больше нет сил держаться.
— Я же не нагуляла этого ребёнка… — шептала она сквозь слёзы. — Почему я одна виновата?..
Кира Александровна не стала ждать вечера.
Люся всё ещё сидела в прихожей, когда раздался резкий, требовательный звонок в дверь. Она сразу поняла, кто это. Сердце ухнуло вниз, но отступать было некуда.
Она открыла дверь.
— Мне что, тебя на стерилизацию вести?! — закричала мать прямо с порога. — Скоро тридцать лет, а мозгов как не было, так и нет!
Она даже не разулась прошла в квартиру, размахивая руками.
— Любишь спать с мужиком? — продолжала она. — Так думай головой! Чтобы эти трое рождённых не страдали, делаешь аборт. Без разговоров!
Люся резко выпрямилась. Внутри вдруг поднялось что-то жёсткое, упрямое.
— Да что вы все гоните меня на аборт?! — выкрикнула она. — Не нужен тебе ещё один внук или внучка? Так я сама справлюсь!
Кира Александровна фыркнула:
— Справишься? На что? На детские? На хлеб с водой не хватит. От меня помощи не жди.
Люся молча развернулась и пошла в комнату. Открыла шкаф, начала доставать детские вещи, складывать в сумку. Руки дрожали, но она упрямо продолжала.
— Ты куда собралась? — окликнула мать. — Куда? На что жить будешь?
Люся остановилась, обернулась.
— Мам, как ты не поймёшь… — голос сорвался. — Это уже живой человечек. А ты предлагаешь мне его убить.
Кира Александровна побледнела, сжала губы.
— Делайте как знаете, — холодно сказала она. — Про меня забудьте.
Она резко открыла дверь и вышла.
Люся опустилась на кровать. Настенька сладко сопела рядом, Гришка с Ольгой возились с игрушками на полу. В доме стало так непривычно тихо, что звенело в ушах.
Люся погладила живот.
— Твой братик… и сестрёнки ждут тебя, — прошептала она.
А потом пришёл страх. Куда идти? На что жить? Где снимать квартиру? Чем кормить детей?
Она знала ответ. Будет терпеть унижения, холод, выходки мужа. Верила, что Валерка перебесится и смирится так же, как когда-то смирился с рождением Насти.
Пусть бедно, пусть тяжело. Но убийцей она не станет.
