Часть 1. ТЫ ЖЕ НЕ ОБИДИШЬСЯ?
Дождь барабанил по окну, выстукивая тот же ритм, что и моя уставшая больная голова. В одной руке — пачка выписок из поликлиники, в другой — телефон. «Мама, записала тебя к кардиологу на среду, в десять. Я заеду в восемь, довезу». Печатаю и одновременно смотрю на список: мамины таблетки, папин бандаж, оплата квитанции за капремонт, которую они снова «не заметили».
В гостиной, в кресле-груше, уткнувшись в планшет, сидел брат. Антон. Прилетел на два дня, «навестить стариков». Его присутствие в доме всегда было как редкий праздник: суета, пахнущий пирогом воздух, сияющие глаза матери. Её голос, всегда уставший и немного ворчливый со мной, с ним звенел, как молодой.
— Антош, может, поешь? Ты такой худой! — доносилось с кухни.
— Да ладно, мам, я в порядке. У меня просто проект горит, — он даже не отрывал взгляда от экрана.
Я прошла на кухню, начала разгружать сумку с продуктами.
— Тебе, Леночка, спасибо, — бросила мама, помешивая борщ. — Без тебя мы бы пропали.
Фраза-призрак. Она звучала всегда, но висела в воздухе, не находя сердца. Пустая формальность, как «здравствуйте».
Разговор за ужином начался с обычного: здоровье, соседи, воспоминания. Потом папа откашлялся. Не обычный кашель, а тот, который повисает в тишине предвестником чего-то важного.
— Дети, мы с мамой кое-что решили, — сказал он, не глядя на меня. Смотрел на Антона. — Насчёт квартиры.
Ложка в моей руке замерла на полпути к тарелке.
— Жизнь, она непредсказуемая, — подхватила мама, и её ладонь легла поверх руки брата. — Мы хотим, чтобы всё было справедливо. Квартиру мы оформим на Антона.
Тишина. Звенящая. В ней был только стук моего сердца в висках.
— Почему? — спросил Антон, и в его голосе прозвучала искренняя, не наигранная растерянность.
И тут прозвучало оно. То самое предложение, то самое объяснение. Отчеканенное, как будто его долго репетировали перед зеркалом, чтобы не дрогнул голос.
— Тебе же тяжелее, сынок, — сказала мама, и её глаза стали влажными, но не от горя, а от умиления собственной жертвенностью. — У тебя ипотека, жизнь в чужом городе, одна голова на все. А Лена… Лена замужем. Ее муж обеспечит. Она у нас сильная, самостоятельная, она как-нибудь справится.
«Как-нибудь справится». Мои годы, мои дни, разорванные между работой, своим домом и их бесконечными «Лен, помоги», превратились в это — «как-нибудь справится». Моя любовь, измеренная километрами поездок по врачам и часами в очередях, оказалась дешевле ипотечного кредита брата.
— Я… понимаю, — выдавил Антон. Он смотрел на меня, и в его взгляде читалась паника. Не жадность, а именно паника. Он понимал чудовищность происходящего.
— Вы всё обдумали? — мой голос прозвучал спокойно. Ледяная гладь, под которой — извержение.
— Конечно, Леночка! — оживился папа. — Это же справедливо. Ты же не обидишься? Ты же у нас умная, добрая.
«Умная и добрая». Проклятие. Приговор. Индульгенция, выданная им для совершения любой несправедливости в мой адрес.
Я встала.
— Мне завтра рано вставать. Надо идти.
— Как идти? Ты же не поужинала! — воскликнула мама с искренним, съедающим душу недоумением. Она видела только тарелку с остывающим борщом. Она не видела, как рухнул целый мир.
Часть 2. МЫ ЛЮБЯ
Я сидела в машине, не в силах повернуть ключ зажигания. Сквозь мокрое стекло окно нашей кухни было жёлтым и уютным. Там сейчас они, наверное, пьют чай. Обнимают Антона. Успокаивают его: «Не переживай, она всё поймёт». Они будут жить в своей картине мира, где всё логично и по-семейному.
Обида? Это слишком мелкое слово. Это была чёрная, вязкая ненависть. Не к брату, а к их слепоте, которая видела только то, что хотела видеть. К их «справедливости», которая пахла предательством.
Телефон завибрировал. Сообщение от Антона: «Лен, я в шоке. Я не знал. Давай поговорим. Я не хочу этого».
Потом пришло сообщение от мамы: «Доченька, доехала? Не обижайся на нас. Мы любя».
«Мы любя». Эти два слова стали последней каплей. Потому что это была правда. Они действительно любили. Любили его — тревожной, жертвенной любовью. А меня они просто ценили. Как надёжный инструмент. Как скалу, о которую можно опереться, не думая, что скале может быть больно.
Как с этим жить? Я задавала этот вопрос ночи, убегающим за окном машины струям дождя.
Первый ответ был яростным: никак. Отрезать. Вычеркнуть. Пусть их золотой сынок решает проблемы через скайп раз в месяц.
Но потом пришла усталость. И другая мысль. А что, если эта квартира — не приз, а расписка в их слабости? Они откупились от него, потому что не могли дать любви и внимания здесь и сейчас. Им было проще назначить его главным наследником будущего, чтобы заглушить тихий голос совести в настоящем. Мне они не давали даже этого — права на их благодарность. Потому что моя забота была для них воздухом — невидимой, но обязательной для жизни средой.
Я не знаю, прощу ли я их когда-нибудь. Наверное, нет. Прощение — это слишком высокий этаж, до которого я сейчас не могу дотянуться.
Но я знаю, что мой брат — не враг. Он заложник той же системы. И наш разговор, который обязательно состоится, будет не о квадратных метрах, а о том, как нам теперь быть детьми этих родителей.
А жить я буду. Просто потому, что я — та самая «сильная». Та, что «всегда справляется». Только теперь моя сила будет направлена не на обслуживание их иллюзий, а на защиту границ собственной души. Я буду приходить. Возможно, помогать. Но уже не из чувства долга или жажды любви, а по своему, очень строгому выбору. Потому что любовь, которая требует от тебя быть вечно удобной и понимающей — это не любовь. Это эксплуатация под красивым соусом.
И эта история — не о квартире. Она о том, как нас с детства приучают к тому, что наша любовь должна быть безропотной и безналичной. А когда мы наконец выставляем счёт — он оказывается никому не нужен. Осознание это горькое. Но именно с него и начинается настоящая, взрослая свобода. Свобода любить не за что-то, а вопреки. Или не любить вовсе. Выбор — за мной.
