Валерий появился в моей жизни в марте. Слякоть, мокрый снег повсюду, а я стояла на кассе в Перекрёстке, не могла найти карту в сумке. Очередь за мной вздыхала. Он был вторым и сказал: «Не спешите, всё в порядке». Просто так. Без раздражения.
Я повернулась. Лет пятьдесят пять, в пальто, обычное лицо, но живая улыбка. Не вежливая, не привычная.
Мы разговорились на улице. Оказалось, мы живём в соседних домах. Он был вдовцом три года. Я была разведена восемь лет.
Через неделю он пригласил меня на выставку.
Потом я рассказала о нём подруге Гале, и первым делом она спросила: «У него есть своя квартира?»
Галя — реалистка.
Квартира у него была. И машина. И работа — что-то в строительстве, я не спрашивала подробностей. Это казалось неважным. Важно было другое: он слушал. По-настоящему слушал.
Он запоминал детали. Как-то я случайно обмолвилась, что люблю вишнёвый пирог, а не яблочный—разница принципиальна, яблочный как-то унылый. В следующий раз он принёс вишнёвый пирог. Купил в булочной на Советской, ту самую, о которой я сказала вскользь всего раз.
Вот это меня сломало. Такие вещи всегда ломают меня.
В мае он предложил съехаться.
Мы встречались всего два месяца. Я даже не успела понять, нравится ли мне его запах.
«Лен, нам ведь не по двадцать,» — сказал он. — «Зачем тянуть?»
Железная логика. Я кивнула.
Потом по дороге домой я думала: подожди. Это слишком быстро. Два месяца — это почти ничего.
Но я ему позвонила и сказала: «Давай попробуем.»
Он переехал ко мне. У него дома кто-то из родственников жил, неудобно было их выгонять—они «только что обустроились». Ладно. У меня трёхкомнатная квартира, места хватает.
Первые две недели были как в кино. По воскресеньям он готовил. Никогда не видела, чтобы мужчина так возился с едой—медленно, спокойно, с удовольствием. Его борщ был вкуснее моего, честно признаю.
Потом начались мелочи.
Сначала — его сын. Позвонил в десять вечера, Валерий ушёл на кухню и говорил полчаса. Вернулся, выглядел собранно, попросил «занять немного до следующей недели»—у Димы проблемы с машиной. Сумма была небольшая, поэтому я не возражала.
Через неделю — снова Дима. На этот раз что-то другое.
Я не считала. Просто начала замечать.
Дочь Катя живёт в Подмосковье. Раз в месяц приезжает, привозит внука—Матвей шести лет, зовёт меня «бабушка Лена» и настаивает, чтобы я делала блины с дырочками, а не просто круглые.
В первый раз после того, как Валерий переехал, он был дома.
Матвей сразу подошёл познакомиться—он не боится людей, это у него от Кати. Забрался на диван рядом с Валерием, начал показывать ему свою машинку. Валерий посмотрел на него… как на мебель. Не грубо. Просто как на что-то, что появилось и скоро уйдёт.
Потом Катя тихо спросила меня на кухне:
«Мама, он вообще любит детей?»
Я сказала, может, не привык просто. Дима-то уже взрослый.
Катя кивнула. Воспитанная девочка.
Перелом случился в июле.
Матвей заболел—обычная простуда, но с температурой. Катя позвонила в панике, сама слегла, муж в командировке. «Мама, ты можешь приехать?»
Я собралась за пятнадцать минут. У нас с Валерием были планы—ужин, он давно хотел сходить в одно место на набережной.
Я сказала: «Катя не справляется, Матвей болеет, я поеду.»
Он посмотрел на меня. Не сердито—скорее с лёгким удивлением. Как будто я сказала что-то нелепое.
«А кто-нибудь ещё есть?»
«Некого.»
«Ну, вызовут врача. Справятся.»
Я надела куртку и взяла сумку.
«Лен, я же стол заказал.»
«Отмени,» — сказала я. — «Или иди один.»
И я ушла.
Я провела три дня у Кати. Матвей почувствовал себя лучше; к концу он уже прыгал на диване и требовал мультики. Я приготовила ему компот из сухофруктов—почему-то он называет его «коричневый чай» и очень любит.
За эти три дня Валерий написал только один раз: «Как там?»
Я ответила: «Всё нормально, ему лучше.»
Больше он не писал.
Когда я вернулась, он был дома. Он поприветствовал меня обычно, поцеловал, спросил про Матвея. Всё было вежливо, всё как надо.
В тот вечер, за чаем, он сказал:
«Лен, я понимаю, что твой внук важен. Но нам тоже нужно время вместе. Мы только начали жить вместе.»
Я посмотрела на него и подумала: что именно ты хотел, чтобы я сделала? Не пойти? Оставить больного ребенка одного?
Я не спросила. Я промолчала.
Потом я стала вспоминать. Он ни разу сам не предлагал: «Давай я пойду помогу». Ни разу. Ни Кате, ни моей маме, которой восемьдесят два и которой иногда нужна помощь.
Я всегда ходила сама. Он всегда был «занят» или «уставший».
Но с Димой всё было иначе. Дима звонил в одиннадцать вечера и просил отвезти его на другой конец города—Валерий вставал, одевался и уходил. Без вопросов.
Я не ревную к его сыну. Честно. Я понимаю—это его ребенок.
Но потом я вспомнила разговор с самого начала. Мы сидели в кафе, и он рассказывал о своей жизни, о том, как после смерти жены всё стало как-то… плоско. «Я хочу снова почувствовать, что рядом есть кто-то. Действительно рядом.»
Я слушала и думала: вот оно, что-то настоящее.
А потом я поняла—он имел в виду, что кто-то будет рядом для него. Не взаимно. Именно для него.
Этот разговор был в августе. Я сама его начала.
«Валер, я хочу понять одну вещь. Катя для тебя чужая?»
Он выглядел удивлённым.
«Почему чужая? Обычная женщина. Ты же знаешь, я нормально к ней отношусь.»
«А Матвей?»
«Ребёнок как ребёнок.»
«Когда он болел, ты сказал: ‘Разве некому?’»
Валерий вздохнул. Он поставил кружку.
«Лен, ну, я не обязан… Это твоя семья. Мне не мешает, когда они приходят. Но я не могу притворяться, что они и моя семья тоже. Мы вместе всего четыре месяца.»
Я кивнула.
«А Дима твоя семья?»
«Дима—мой сын.»
«Да. Понимаю.»
Я встала, помыла кружку и поставила её на сушилку. Очень спокойно.
«Валер, кажется, я не так тебя поняла вначале. Ты сказал: ‘кто-то рядом со мной’. Я подумала, что это про двоих. Оказалось, это только про тебя.»
Он молчал.
Я ушла в комнату. Он не пошёл за мной.
Он съехал через две недели. Без скандала—мы оба взрослые, как он сам любил говорить. Собрал вещи аккуратно, ничего не перепутал, даже забрал кружку с оленем.
Когда он ушёл, он сказал:
«Ты хорошая женщина, Лена. Просто мы по-разному смотрим на вещи.»
Я согласилась.
Позже Галя спросила: «Ты жалеешь?»
Я честно задумалась.
«О чём именно?» — спросила я.
«Ну, что вы так быстро съехались.»
«Нет», — сказала я. «Лучше узнать это за четыре месяца, чем за четыре года.»
Галя кивнула. Я же говорила, она реалист.
Матвей приходил на прошлой неделе. Он сидел на кухне, ел мои дырявые блинчики, рассказывал мне что-то про свою воспитательницу—какую-то сложную историю про черепаху.
Я слушала и думала: вот что значит быть рядом. По-настоящему рядом.