Борис Степанович стоял посреди гостиной с видом Наполеона и смотрел на свое творение.
Его руки, привыкшие за сорок лет труда на мясокомбинате к тяжелому физическому труду, были расслаблены и даже чуть подрагивали от возбуждения.
В них не было ни отбойного молотка, ни связки ключей от холодильных цехов. Они были пусты, и эта пустота сводила его с ума уже третий месяц.
Анна Петровна, его жена, женщина с мягким характером и лучистыми морщинками вокруг глаз, еще не подозревала о беде.
Она зашла в гостиную с чашкой чая, намереваясь продолжить вязание очередного носка для внука.
Ее взгляд скользнул по привычной обстановке: диван, телевизор, сервант с хрусталем, который доставали только по большим праздникам, кресло Бориса Степановича…
И тут чашка с легким, почти музыкальным звоном соскользнула с блюдца и разбилась о паркет.
В кресле, на любимом месте мужа, где за последние тридцать лет отпечаталась его фигура, сидел… манекен, стилизованный под самого Бориса Степановича.
На нем был его же старый заношенный кардиган, на шее болтался галстук ужасного цвета, подаренный когда-то коллегами на юбилей, а на голове — кепка.
В руках у манекена была газета “Известия”, а на коленях — пульт от телевизора.
Анна Петровна молча смотрела на эту немую сцену. Сердце заколотилось где-то в горле.
— Борь? — тихо позвала она, отводя глаза от манекена.
Борис Степанович, вынырнув из-за шторки, не выдержал и рассмеялся. Сначала тихо, потом все громче, до слез и коликов в животе.
Мужчина хохотал, держась за косяк двери, и его тучное тело отрывисто тряслось.
— Ну что? Правда, похож? — выдохнул он, вытирая ладонью слезы. — Я его в подвале нашел, старье, помнишь, Людка из ателье отдавала, на выброс. А кардиган-то, кардиган! Вылитый я!
Анна Петровна молча наклонилась и начала собирать осколки от чашки. Руки дрожали.
— Борис, — сказала она уже строго, не глядя на него. — Это что такое? И где мне теперь сидеть?
— А ты присядь рядом! — не унимался он, все еще сияя от восторга. — Места хватит. Смотри, он даже телевизор смотреть собирается. Новости, как я.
— Он не собирается, потому что манекен, — холодно парировала Анна Петровна, собрав осколки. — И чашку я разбила… свою любимую…
— Чайник-то цел? — пошутил Борис, но, увидев ее лицо, понял, что шутка не удалась.
Он вздохнул, подошел к креслу, сдернул с манекена кардиган и отшвырнул его в сторону.
— Ладно, ладно, уберу. Не понимаешь ты юмора.
Это был лишь первый звоночек. Следующей жертвой стала ее сумочка. Анна Петровна собиралась в поликлинику, открыла свою старую, но надежную кожаную сумку, чтобы достать полис, и отпрянула.
Внутри, аккурат на ее вязаном кошельке, лежала… селедка. Не просто лежала, а была тщательно завернута в газету, словно драгоценность. По квартире тут же поплыл стойкий, неистребимый запах соленой рыбы.
— Борис Степанович! — закричала Анна Петровна так, что соседи за стеной, наверное, вздрогнули.
Мужчина тут же появился на пороге кухни с невинным видом.
— Что случилось, мать?
— Это что?! — она ткнула пальцем в сумку, вся побагровев.
Борис Степанович подошел к ней, осторожно заглянул в сумку и снова рассмеялся.
— Ах, селедочка! Иваси, любимая! Я же вчера покупал. Должно быть, кот утащил.
— У нас нет кота! — почти взвыла Анна Петровна. — Ты с ума сошел! Вся сумка теперь провоняла! Как мне в больницу идти?
— Выброси ее, купим новую, — отмахнулся он, но в глазах жены увидел недовольство. Ей было не до смеха. — Ну что ты, как маленькая? Розыгрыш же! Прикол!
— Для тебя — прикол, а для меня — испорченное настроение и испачканные вещи! — Анна Петровна схватила сумку и бросила в мусорное ведро.
Он искренне не понимал, почему ей невесело. Вся его жизнь была подчинена жесткому графику: подъем, работа, ужин, телевизор и сон.
Телевизор был его главным окном в мир, и в этом мире показывали бесконечные комедийные шоу, где люди обливали друг друга водой, подкладывали кнопки на стулья и хохотали до упаду.
Борис Степанович видел в этом образец для подражания. Чем он хуже этих румяных молодых людей? Он тоже хочет веселиться.
Но его “веселье” приобретало все более изощренные формы. Однажды Анна Петровна, включив на кухне воду, с ужасом обнаружила, что из крана течет… молоко.
Белая, густая струя била прямо в раковину. Она закричала. Борис Степанович примчался, и его смех на этот раз звучал немного нервически.
— Современное искусство! — объявил он. — Перформанс “Белая кухня”!
— Ты в своем уме?! — кричала она, пытаясь перекрыть воду. — Это же литров десять! Испортится, прокиснет!
— Успокойся, это же смешно! Представь, ты включаешь воду, а там молоко! Классно же!
Он потратил полдня, разбирая и чистя трубы, но Анна Петровна уже не могла смотреть на него без содрогания.
Она ловила на себе его задумчивый, выжидающий взгляд и внутренне сжималась. Что еще он придумал?
Инцидент с молоком переполнил чашу ее терпения. Она перестала с ним разговаривать.
Молча готовила еду, молча убиралась, молча смотрела телевизор, сидя на краешке дивана.
Ее молчание злило Бориса Степановича больше, чем крики. Это была стена, против которой его “юмор” оказался бессилен.
Однажды вечером, дня через три после “молочного перформанса”, он сидел в своем кресле и смотрел на нее поверх газеты.
Анна Петровна вязала, ее пальцы быстро и четко перебирали спицы. Лицо было спокойным и отстраненным.
— Аня, — начал он, откладывая газету. — Давай поговорим.
Она не ответила, лишь чуть приподняла бровь.
— Ну, я же не со зла. Скучно мне, понимаешь? Ушел с работы и меня как будто выключили из розетки. Сижу тут целый день, один, телевизор надоел, книжки не те… Хоть чем-то развлечься.
— Развлекайся, — тихо сказала она, не отрывая взгляда от вязки. — Но зачем за мой счет? Я что, твой цирковой медведь, чтобы ты над моими испуганными глазами смеялся?
— Да не над тобой я смеюсь, а над ситуацией!
— Ситуацию ты создаешь сам, Борис. И получается, что смеешься ты один. А я либо пугаюсь, либо злюсь, либо убираю последствия. Мне не до смеха.
Мужчина помолчал, обдумывая ее слова. Они вдруг показались ему несправедливыми.
— А что мне делать? — вдруг спросил он, и в его голосе прозвучала неподдельная, щемящая тоска. — Раньше я начальником был, меня слушались, ко мне с вопросами шли. А теперь я кто? Старый пенсионер?
— Ты — мой муж, — сказала Анна Петровна, наконец посмотрев на него. В ее глазах он увидел не злость, а усталость и обиду. — И наш дом — не мясокомбинат и не цирковая арена. Это место, где мы должны друг друга поддерживать, а не пугать до полусмерти.
Борис Степанович опустил голову. Впервые за последние месяцы он почувствовал не возбуждение охотника, а глубокий, пронзительный стыд.
— Ладно, — пробормотал он. — Больше не буду.
Но слово “скука” висело в воздухе тяжелым приговором. На следующее утро Анна Петровна проснулась от странных звуков на кухне.
Не от привычного звона посуды, а от какого-то равномерного стука. Она накинула халат и вышла из комнаты.
Борис Степанович стоял у стола. Перед ним лежал кусок теста, а в его мощных, некогда державших отбойный молоток руках, лежала… скалка.
Он с невероятным сосредоточением раскатывал тесто, его лицо было красным от натуги.
— Борь? — осторожно спросила Анна Петровна. — Ты что это?
Он вздрогнул и обернулся.
— Пироги решил сделать. Ты же говорила, что у тебя спина болит, тесто месить. А я сильный. Думал, помогу.
Он выглядел таким растерянным и неумелым, таким не похожим на грозного режиссера розыгрышей, что у Анны Петровны дрогнуло сердце. Она подошла к столу.
— Тесто, милый, нужно не раскатывать, а месить. Вот так, — женщина положила свои руки поверх его и мягко показала движение.
Они стояли рядом у стола, и ее маленькие руки вели его большие, неуклюжие ладони.
Борис Степанович сосредоточенно молчал, впитывая новый, незнакомый навык.
Пироги получились странной формы, один даже подгорел, но за обедом они ели их с аппетитом, запивая чаем и смеясь уже над тем, какими корявыми они вышли.
— Знаешь, — сказал Борис Степанович, отламывая еще кусок, — а ведь это веселее, чем селедку в сумку подкладывать.
— Над собой нужно смеяться, а не над другими. Это гораздо здоровее, — Анна Петровна улыбнулась.
Вечером того же дня Борис Степанович заглянул в кладовку и вытащил оттуда старый, пыльный ящик с инструментами.
— Чего это ты? — удивленно спросила Анна Петровна.
— Да вот, табуретка на кухне шатается, — ответил он, уже нащупывая в ящике нужную отвертку. — Давно пора починить. Руки помнят еще, как что-то держать, кроме пульта.
Он ушел на кухню, и вскоре оттуда послышался стук молотка и его довольное посвистывание.
Анна Петровна прислушалась и вздохнула с облегчением. Возможно, его энергия, вырвавшаяся на свободу вместе с пенсией, наконец-то нашла себе достойное применение.
