Иван молча сгребал лопатой сырой, слежавшийся снег с крыльца и отбрасывал в сугроб, уже подпиравший стену дома.
Движения его были отработаны до автоматизма, лицо — неподвижно и сурово. Каждую зиму, вот уже пять лет подряд, эта обязанность ложилась на его плечи тяжким бременем.
Степан Петрович стоял на пороге, закутанный в поношенную дубленку, и следил за каждым взмахом лопаты.
— Левее подкинь, — раздался его хриплый, прокуренный голос. — Под окно. Там всегда дует.
Иван, не поворачивая головы, переместил очередную порцию снега к фундаменту под узорчатым наличником.
— Там дует, потому что окно рассохлось, Степан Петрович. Надо утеплять, а не снегом заваливать.
— Не учи меня в моем доме жить, — отрезал старик. — Снег — лучший утеплитель. Деды знали, что делали. Всю зиму дом обкидывали — и тепло, и мышам не пройти. А твои эти пены да ваты… Фуфло это все.
Иван стиснул зубы, но промолчал. Спорить было бесполезно. Тесть вырос здесь, в этой деревне, и все городские новшества, которые пытался привнести Иван, встречал в штыки.
Их совместное проживание с дочерью Степана Петровича, Ольгой, в отчем доме было вынужденной мерой — своей квартиры у молодых еще не было, а накопления съела свадьба и рождение ребенка.
Ольга вышла на крыльцо, завернувшись в шаль. На руках у нее дремала двухгодовалая Аленка.
— Пап, Иван, идите обедать. Суп остынет.
— Сейчас, дочка, — кивнул Степан Петрович, и его лицо на мгновение смягчилось, глядя на внучку. — Я тут за рабочим процессом слежу.
Иван воткнул лопату в сугроб и, сбивая снег с валенок, прошел в дом. В избе пахло щами, хлебом и старым деревом.
— Опять он тебя достал? — тихо спросила Оля, наливая мужу тарелку супа.
— Да нет, все нормально, — буркнул Иван.
Он не хотел ссорить жену с отцом и понимал, как она разрывается между ними двумя.
— Он просто старый, Ваня. Он так привык. Для него этот дом — все.
— Для меня ты и Аленка — все, — посмотрел он в глаза жене. — А этот дом… Он просто бревна, которые гниют.
Зима тянулась медленно и однообразно. Снега было много. Иногда, после особенно сильных метелей, Иван и Степан Петрович вдвоем, молча и сосредоточенно, расчищали двор, закидывая снегом стены дома все выше и выше.
К концу февраля окна первого этажа наполовину утонули в белой пелене, и в доме повис полумрак. Степан Петрович был доволен.
— Вот, глянь, — проговорил он однажды вечером, попивая чай. — Мороз под сорок, а у нас в избе — хоть голым пляши. А все потому, что снежная шуба работает. А ты говорил — утеплять.
Иван лишь мычал в ответ, глядя в заиндевевшее стекло, за которым была видна белая, непроницаемая стена.
Но всему приходит конец. В марте солнце стало пригревать по-настоящему. С крыш закапало, зажурчали ручьи, побежали по склонам, обнажая промокшую, темную землю.
Иван с облегчением наблюдал за тем, как тает ненавистная снежная крепость. Но его облегчение было недолгим. Первой тревогу забила Ольга.
— Пап, в подполе стало влажно, — сказала она за завтраком.
Степан Петрович махнул рукой.
— Показалось. Весна, влага. Бывает.
Но через пару дней влага превратилась в шум воды. Иван спустился в низкий, земляной подпол, куда обычно совались только за картошкой и соленьями.
Оттуда пахнуло сыростью и гнилью. Он посветил фонариком и ахнул. Пол подвала был залит водой.
Мутные, коричневые струйки сочились из-под фундамента, сливаясь в целое озеро.
Вода уже вовсю подбиралась к деревянным лагам пола, на которых стоял весь дом.
— Степан Петрович! — крикнул Иван, выскакивая наверх. — У нас потоп! Весь снег, что мы накидали, теперь тает и течет прямиком в фундамент!
Хмурый тесть спустился вниз. Он посветил фонарем на воду, и его лицо исказилось гримасой ярости и неверия.
— Не может быть… Деды так делали…
— Деды, может, и делали, но у них, наверное, дренаж был нормальный, или дом на горке стоял! — не выдержал Иван. — А у нас тут низина! Я же говорил, не надо закидывать до самых окон! Теперь вся талая вода — к нам!
Они пытались спасти ситуацию. Иван до крови стер руки, пытаясь прорыть канавки для отвода воды от дома.
Они вдвоем вычерпывали воду из подпола ведрами, но это было похоже на попытку вычерпать море ложкой.
Вода все прибывала и прибывала, а в доме запахло сыростью и плесенью. Ссора назревала несколько дней.
И вот, вечером, когда они сидели за ужин в мрачном молчании, Степан Петрович не выдержал.
— Все из-за тебя! — вдруг рявкнул он, ударяя кулаком по столу. — Из-за твоего нытья! Ты эту работу ненавидел! Ты все делал спустя рукава! Вот земля и не приняла воду, и она пошла в дом!
Иван остолбенел от несправедливых обвинений.
— Я что, специально направлял воду в подвал? — его голос дрожал от сдерживаемого гнева. — Я пять зим подряд горбатился! А вы, с вашими дедовскими методами, чуть не угробили дом!
— Молчи! — закричал Степан Петрович, вставая. Его лицо побагровело. — Ты… чужой здесь! Ты со своим городским умом все тут испоганил! Ты не уважаешь ни дом, ни землю, ни меня! Ты пришел и все перевернул!
Ольга пыталась вставить слово, но пожилой отец ее не слышал. Он смотрел на Ивана с такой ненавистью, что тому стало физически холодно.
— Чтоб ты… — Степан Петрович задыхался. — Чтоб у тебя все в жизни так же протекало! Чтоб любое твое дело, любое начинание превращалось в такую же гнилую жижу! Чтоб счастье твое ушло, как эта вода в подземелье! Чтоб ты захлебнулся в своих умных мыслях! Проклятие мое на тебя! Слышишь? Проклятие!
Последнее слово повисло в воздухе. В доме воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь всхлипываниями ребенка.
Иван не сказал больше ни слова. Он поднялся, оделся и вышел из дома. Мужчина шел по темной, размокшей деревне, не разбирая дороги.
Иван чувствовал себя несправедливо обвиненным, оплеванным, униженным. Вся его любовь к Оле, вся его выдержка и терпение — все это оказалось обесценено одним ядовитым словом.
Иван вернулся только под утро. Ольга сидела на кухне, бледная, с заплаканными глазами.
— Ваня, прости его… Он старый, он не понимает, что говорит… Он просто любит этот дом…
— Он меня проклял, Оля, — тихо сказал Иван. — Понимаешь? Проклял. За то, что я всю зиму обкидывал его дом снегом. А когда пришла весна, и он стал таять, и все стекать в подпол, меня же и проклял.
Мужчина говорил без эмоций, как констатируя неоспоримый факт. В его голосе была такая пустота, что Ольге стало страшно.
С того дня в доме все изменилось. Иван и Степан Петрович не разговаривали. Они существовали в параллельных реальностях, пересекаясь только за обеденным столом, и то молча.
Вода в подполе постепенно ушла, оставив после себя грязь, слизкий налет на стенах и стойкий запах плесени.
Иван стал замкнутым и молчаливым. Он устроился на работу в райцентре, уезжал рано утром и возвращался поздно, чтобы минимизировать время, проведенное в стенах дома.
Проклятие Степана Петровича висело на нем тяжелым грузом. Он ловил себя на том, что начинает верить в его силу.
Неудачи на работе, мелкие ссоры с Ольгой, болезнь дочки — во всем ему виделось исполнение злого пожелания. Однажды, в начале лета, Иван пришел домой и объявил:
— Мы переезжаем. Снимем квартиру в городе.
Ольга посмотрела на него с ужасом.
— Ваня, это же невозможно! На какие деньги?
— Я нашел работу получше. Будем тянуться. Я не могу больше здесь жить.
— А папа? Он один останется?
— Он хозяин в своем доме, — холодно ответил Иван. — Пусть живет, как считает нужным. Я не хочу, чтобы Аленка росла в такой атмосфере и в этой сырости.
Степан Петрович, услышав этот разговор, не сказал ни слова. Он просто сидел на лавке у дома и смотрел куда-то в сторону леса.
В день отъезда стояла ясная погода. Иван грузил в машину их вещи, а Ольга плакала, обнимая отца на пороге.
— Приезжайте, дочка, в гости, — глухо говорил он, гладя ее по голове. — Навещай старика. Только без этого… — добавил отец, кивнув в сторону неугодного зятя, которого мужчина так и не мог простить.
Когда машина тронулась, Иван посмотрел в зеркало заднего вида. Степан Петрович стоял у своего дома, который теперь казался таким же старым и немощным, как и он сам.
