В квартире Лидии Михайловны пахло свежезаваренным чаем и яблочным пирогом, который только что извлекла из духовки её невестка, Марина.
В доме царила уютная атмосфера. Марина, уставшая, но довольная после генеральной уборки, разливала по кружкам ароматный чай.
Её муж, Алексей, помогал отцу, Николаю Петровичу, разобрать только что привезенные из супермаркета продукты.
Лидия Михайловна, укутанная в вязаную шаль, сидела в своем любимом кресле у телевизора и с полузакрытыми глазами слушала вечерние новости.
— Ну вот, почти все переделала, — с облегчением выдохнула Марина, садясь на стул. — Кухня, гостиная, балкон. Даже в вашей аптечке, Лидия Михайловна, навела порядок.
Свекровь медленно повернула голову, её взгляд, только что рассеянный, внезапно стал острым и сконцентрированным.
— В какой аптечке? — тихо спросила она.
— Ну, в той, что в ванной, на верхней полке. Там был настоящий склад антиквариата, — засмеялась Марина, не чувствуя подвоха. — Я всё перебрала, протерла полки, сложила по категориям: обезболивающее, от давления, желудочное, перевязочное. И, конечно, выбросила всё просроченное. Вы бы видели, что там творилось! Какие-то пузырьки с позапрошлого десятилетия, таблетки, которые уже рассыпались в порошок.
Лидия Михайловна выпрямилась в кресле, откинув шаль. Её лицо залила густая краска.
— Ты… выбросила? — её голос дрогнул от нарастающего гнева. — Ты выбросила мои лекарства? Без спроса?
В комнате повисла тягостная пауза. Алексей и Николай Петрович перестали шуршать пакетами и замерли, чувствуя, как воздух наэлектризовался.
— Лидия Михайловна, но у них же истек срок годности, — попыталась объяснить Марина, начиная терять уверенность. — Они уже не только не помогут, но и могут навредить. Это же опасно…
— Опасно?! — свекровь поднялась с кресла, её руки слегка тряслись. — Опасно — это лезть в чужие вещи! Я эту аптечку сорок лет собирала! Там каждое лекарство на своем месте лежало, и я в темноте, в случае чего, могла найти нужное!
— Мама, успокойся, — осторожно вступил Алексей, подходя ближе. — Марина права, просроченные таблетки пить нельзя. Она хотела как лучше.
— Как лучше?! — Лидия Михайловна с таким негодованием посмотрела на сына, будто он предал её самым подлым образом. — Кто её просил? Я разве не в своем уме? Я разве не могу сама за своей аптечкой следить? Это мой дом! Моя крепость! А она тут устроила санитарный террор!
Марина почувствовала, как у нее закипает кровь. Все выходные она наводила порядок в доме, а в ответ получила обвинения.
— Лидия Михайловна, я не лезла в ваши личные вещи. Я наводила порядок в медицинской аптечке, что является вопросом безопасности. Я выбросила банку с ватными палочками, которые пожелтели от времени, йод, который выцвел в бутылочке до прозрачной жидкости, и анальгин, срок годности которого истек еще до того, как Алексей и я поженились. Это десять лет назад!
— А ты не знаешь, почему я этот анальгин хранила? — голос свекрови сорвался на высокую, визгливую ноту. — Мне его в районной поликлинике выписали, когда у меня голова раскалывалась так, что я света белого не видела! И он мне помог! А этот йод… этим йодом я Алешке коленку в детстве мазала, когда он с велосипеда упал. Это память!
— Но это лекарства, а не музейные экспонаты! — не выдержала Марина. — Ими нельзя лечиться! Вы хотите, чтобы память о детской ссадине Алексея привела вас к отравлению?
— Не смей так со мной разговаривать! — Лидия Михайловна сделала шаг к Марине, и та инстинктивно отступила. — Ты здесь чужая! Пришла в нашу семью и решила всё с нуля перекроить под себя! Мои порядки тебе не нравятся? Моя память тебе неугодна?
Николай Петрович, до этого молча наблюдавший за сценой, тяжело вздохнул и подошел к жене.
— Лида, успокойся, давление поднимется. Маришка ведь и правда хотела помочь. Зачем так кричать?
— Молчи, Николай! — отрезала она, не глядя на мужа. — Она… она выбросила мой корвалол в стеклянном пузырьке. Я его с собой носила, когда мы на Север ездили, на стройку. Он меня всегда успокаивал.
— Лидия Михайловна, тот корвалол выглядел как мутный осадок, — тихо сказала Марина, чувствуя, как у нее подкашиваются ноги от несправедливости. — Я куплю вам новый, самый лучший, в современной упаковке.
— А мне твой новый не нужен! — почти закричала свекровь. — Мне нужен был мой старый! Я к нему привыкла! Он мне душу грел! Ты ничего не понимаешь! Для вас, молодых, всё просто: сломалось — выбросил, устарело — заменил. А для нас в каждой вещи — часть жизни! Кусочек прошлого!
Она вдруг села обратно в кресло, и её гнев сменился горькой, глубокой обидой, а по щекам медленно поползли слезы.
— Я эту аптечку собирала по крупицам. В девяностые, когда с лекарствами была беда. Этот анальгин мне соседка-медсестра за пачку чая достала. Этот корвалол… я его у единственной работающей аптеки в три часа ночи занимала, чтобы отца твоего отходить, Алеша, когда у него был страшный приступ. А эти желтые палочки… я ими первого внука, твоего племянника, обрабатывала, когда он еще грудничком был. А она всё выбросила. Всё… Как будто выбросила куски моей жизни…
Последние слова она произнесла шепотом, полным такого отчаяния, что у Марины сжалось сердце.
Она смотрела на плачущую свекровь и вдруг с ужасом осознала пропасть, которая их разделяла.
Для неё это был хлам, потенциально опасный для здоровья, а для Лидии Михайловны — это был архив, материальное воплощение её памяти, борьбы и любви к семье.
Выбрасывая эти вещи, Марина, сама того не желая, покусилась на святое. Алексей подошел к матери, опустился на корточки рядом с креслом и взял её руку.
— Мама, мы понимаем. Но Марина не виновата. Она не знала…
— Да как же не знала? — всхлипнула Лидия Михайловна. — Надо было спросить! Надо было подойти и сказать: “Лидия Михайловна, давайте вместе разберем вашу аптечку”, а не втихаря всё выкидывать.
— Вы правы, — тихо сказала Марина, заставляя себя сделать шаг вперед. — Я должна была спросить. Я не подумала. Простите меня.
Она подошла к мусорному ведру под раковиной, где лежал плотно завязанный пакет с тем, что она сегодня выбросила.
— Хотите, я всё достану? — с трудом выдавила она. — Мы можем… мы можем всё положить обратно.
Лидия Михайловна смотрела на неё сквозь слезы. Гнев понемногу уходил, оставляя после себя лишь пустоту и усталость.
— Не надо, — она медленно вытерла глаза краем шали. — Что уж теперь… Новое купи… Только, ради Бога, больше без спроса ничего не трогай. В шкафу с бельем, в серванте… там не хлам, а моя жизнь. Поняла?
— Поняла, — кивнула Марина, чувствуя ком в горле. — Я поняла.
Николай Петрович, поняв, что буря миновала, решил все-таки разрядить обстановку.
— Ну, может, чайку попьем? А то пирог остывает. И новости какие-то тревожные пошли, лучше не слушать.
Вечер продолжался, но прежней идиллии уже не было. За столом пили чай и ели пирог, разговаривали о нейтральных вещах, но напряжение еще витало в воздухе.
Марина дала себе слово, что больше никогда не будет наводить порядок в чужом доме без спроса.
